Прыжок веры (ЛП) - Купер Гордон

Переводчик передал вопрос воина на чистом английском: «Сэр, после проблемы с топливным элементом — как закончился фантомный радарный рандеву?»

Я опешил, но ответил на вопрос.

Мне много раз говорили, что космические исследования делают мир меньше, — но до этого момента я не вполне понимал, насколько именно меньше.

Идя дальше, я обернулся к переводчику.

«Скажите, можно узнать ...»

«Транзисторные радиоприёмники», — ответил улыбающийся офицер. — «Голос Америки транслировал ваш полёт в прямом эфире на суахили».

8. «НАШИ НЕМЦЫ ЛУЧШЕ ИХ НЕМЦЕВ»

Тринадцатилетний мальчишка вывез на просёлок красную тележку. К ней было привязано шесть самодельных ракет — он поджёг фитиль. Тележка рванула вперёд и с грохотом влетела на городскую площадь Вирзица, Германия, разорвавшись с оглушительным хлопком. Год: 1925-й.

Первый «запуск» остался позади, и Вернер фон Браун обнаружил то, что станет страстью всей его жизни. Мечта мальчика, влюблённого в ракеты, сбылась: вырасти и строить ракеты, чтобы исследовать космос.

Я был близок с Вернером — самым ценным архитектором ранней американской космической программы и её самым убедительным глашатаем и неутомимым пропагандистом в те решающие годы от середины 1950-х до первой лунной посадки в 1969-м. Однажды журналист попросил его кратко объяснить, что нужно для реализации космической программы. Вернер ответил с усмешкой: «Рано вставать, рано ложиться, работать как проклятый — и рекламировать!»

Вернер возглавлял Центр космических полётов Маршалла в Хантсвилле, штат Алабама, где разрабатывались все ракеты для космической программы. Я впервые встретил его в 1959 году, во время работы по проекту «Меркурий», когда приехал в Хантсвилл изучать ракеты-носители в Арсенале Редстоун армии США — там Вернер, главный научный советник, и его команда немцев построили первую американскую баллистическую ракету: армейскую «Юпитер».

Знакомство с Вернером и его командой здорово прибавило мне уверенности в нашей молодой космической программе — нам крупно повезло, что они были на нашей стороне. Я видел: Вернер и остальные немцы относились к космической гонке очень серьёзно и были полны решимости помочь своей новой родине — Америке — вывести людей на орбиту и двигаться дальше.

За время службы в Германии в начале 1950-х я успел узнать и оценить немецкий народ. Надёжные, деловые, трудолюбивые люди. Порой я и сам удивлялся: как нам вообще удалось победить их в той войне?

Вернер был блестящим умом — что и ожидалось, — но я нашёл в нём ещё и великолепного собеседника, рассказчика и радушного хозяина, а вдобавок искусного исполнителя на виолончели и фортепиано. Крупный мужчина, сохранивший форму: широкие плечи, квадратный подбородок, густая тёмная шевелюра, зачёсанная назад. Говорил по-английски с заметным акцентом, и, кажется, я его удивил, когда сам заговорил с ним по-немецки — он сказал, что у меня тяжёлый акцент. Острый на язык, он мгновенно выдавал шутку и тут же улыбался: кристально-голубые глаза вспыхивали весёлым огнём.

Не раз мы просиживали до рассвета у барной стойки в его доме, говоря о космосе, пока в окна не начинало заглядывать солнце. Фантазировали о полётах к другим мирам — в том числе к Марсу, о котором Вернер мечтал всю жизнь. Он считал Марс самой пригодной для жизни планетой в нашей галактике; мы оба сходились во мнении, что человеческая колония там однажды станет реальностью, особенно когда Земля будет всё более переполнена и загрязнена.

После каждой встречи с Вернером я уходил с ощущением, что мог бы провести ещё несколько дней, только разговаривая о космосе. Он, как и я, был убеждён: Вселенная переполнена жизнью и где-то есть другие обитаемые планеты.

Вернер рассказывал мне истории из своей жизни в Германии — до войны и в годы войны. Я слушал, заворожённый, и понимал: узнаю не только об удивительной судьбе этого человека, но и о самих истоках американской космической программы. Ведь без Вернера фон Брауна и его соратников-ракетчиков мы до сих пор были бы прикованы к Земле.

Я узнал, как в юности Вернер влюбился в идею космических путешествий, читая фантастику Жюля Верна и Герберта Уэллса. Но именно более академичная книга «На ракете в космос», написанная в 1923 году немецким пионером ракетостроения Германом Обертом, побудила молодого Вернера взяться за математический анализ и тригонометрию, чтобы понять физику ракет.

В 1929 году, в семнадцать лет, Вернер вступил в Германское ракетное общество — объединение студентов, молодых инженеров и учёных, разделявших его взгляды. Члены общества следили за работой американца Роба Годдара, запускавшего жидкостные ракеты высоко в атмосферу. Хотя американские учёные в большинстве своём игнорировали Годдара, эти молодые немцы опирались на его открытия, соединяя их с идеями Оберта, и проектировали, строили и испытывали всё более сложные модельные ракеты.

В 1932 году Вернер окончил Берлинский технический институт с дипломом бакалавра — в двадцать лет, а ещё через два года защитил докторскую в Берлинском университете. Вскоре он вошёл в немецкую военную ракетную программу. Германское правительство нашло лазейку в Версальском договоре: тот ограничивал армию и флот, запрещал подводные лодки и самолёты, но о ракетах не говорил ни слова. Меньше чем через два года Вернер стал одним из ведущих учёных единственной в мире ракетной программы. Позднее он признавал, что ракеты военного времени были дорогим и малоэффективным оружием и что учёные, в том числе он сам, продавали их военным прежде всего ради финансирования исследований.

Вернер был не только великолепным рассказчиком — у него хранилось несколько альбомов с потрясающими фотографиями ранних немецких ракетных разработок. Виски и бурбон лились свободно за барной стойкой Вернера, а я слушал его истории. Одни были вдохновляющими и захватывающими. Другие шли откуда-то из глубины, где у Вернера хранились тяжёлые воспоминания о военных годах и чувство огромной удачи, что он и его семья — жена Мария и трое детей — смогли начать новую жизнь в Америке. (Вернер не был членом нацистской партии и не выносил Гитлера, которого называл «безумцем», — как и многие порядочные немцы, с которыми мне доводилось встречаться.)

На протяжении 1930-х годов Вернер с командой продолжал разрабатывать ракеты для немецкой армии. Под давлением Третьего рейха мечта о космических полётах всё больше уступала место требованиям создавать оружие. Однажды он провёл две недели под арестом — шеф гестапо Генрих Гиммлер подозревал молодого учёного в том, что его интересует только космос, а не война. Вызволить его удалось лишь благодаря личному обращению к Гитлеру со стороны генерала Вальтера Дорнбергера, руководителя германской военной ракетной программы.

Гитлер приказал вести все работы в строжайшей тайне, и испытательный полигон перенесли на остров у северного побережья Германии в Балтийском море, вблизи старой рыбацкой деревушки Пенемюнде. Место предложила мать Вернера: она помнила этот пустынный болотистый берег как любимое охотничье угодье старшего фон Брауна. Со временем здесь вырос настоящий «ракетный город» — с инженерами, техниками, учёными, обслуживающим персоналом и производственными мощностями.

Поначалу Гитлер не проявлял энтузиазма по поводу ракет, вспоминал Вернер. Лидер Третьего рейха полагал, что сможет быстро выиграть войну пехотой, танковыми дивизиями и авиацией, не прибегая к подобным новым технологиям. Программа прозябала на задворках до тех пор, пока люфтваффе не проиграло Битву за Британию. Лишь тогда ракетная программа заработала на полную мощность — с приказом строить ракеты, способные перелететь через британский радарный щит и бомбить Лондон.

Первой появилась Фау-1, прозванная «летающей бомбой». С июня по сентябрь 1944 года более двух тысяч этих беспилотных аппаратов — по сути, ракет с короткими крыльями — обрушились на Лондон, серьёзно нарушив железнодорожное сообщение и транспортные сети, повредив заводы и убив несколько тысяч человек.