Прыжок веры (ЛП) - Купер Гордон

Я понимал: в распределении экипажей теперь большую роль играет политика. Впрочем, в какой-то мере она, наверное, всегда играла роль. Выбор Эла, Гаса и Джона первыми тремя американскими космонавтами, скорее всего, не меньше определялся желанием представить три рода войск — ВМФ, ВВС и морскую пехоту соответственно, — чем их лётными данными.

Я также твёрдо убеждён, что выбор Нила Армстронга первым американцем, ступившим на Луну, в немалой степени был продиктован его статусом гражданского пилота НАСА. Я говорю это не для того, чтобы умалить лётное мастерство Армстронга, — он был отличным пилотом и летал на X-15. Но я считаю, что на каком-то уровне было решено: первым человеком на Луне должен стать гражданский. НАСА позднее дорого заплатило за этот выбор. После прогулки по Луне — которую видные журналисты и учёные недавно назвали второй по значимости новостью двадцатого века, уступающей лишь атомным бомбардировкам Японии, — Нил вернулся домой, дал пару пресс-конференций, затем уволился из НАСА и стал затворником, вместо того чтобы участвовать в грандиозном плане НАСА — выжать из события максимум общественного доверия. Кажется, следующий раз Армстронг отвечал на вопросы о своей исторической миссии на пресс-конференции лишь на тридцатилетнем юбилее полёта, в июле 1999 года. В этом отношении Армстронг был полной противоположностью Джона Гленна, который, если подумать, стал бы прекрасным первым человеком на Луне.

Как бы то ни было, мои шансы полететь со своим резервным экипажем таяли на глазах с тех пор, как Эл и Дик назначили Донна Эйзела в мой резервный экипаж «Аполлона-10». Эйзел был пилотом ВВС и ветераном «Аполлона-7», первой американской трёхместной миссии. Квалифицированный пилот, но он переживал развод, — и хотя это никогда не произносилось вслух, всем было известно: астронавт в бракоразводном процессе к полётам допущен не будет. Дело было не только в плохом PR: существовало опасение, что супружеский и психологический стресс способен привести к ошибке пилота. (В итоге Эйзел так и не полетел. После ухода из НАСА он скончался от сердечного приступа в пятьдесят семь лет.)

Железное правило, которому всегда следовали, — сохранять экипажи в неизменном составе. Научившись хорошо работать вместе, ты знал, что сделает каждый — не задумываясь. То, что Эйзел, по всей видимости, больше никогда не полетит, неизбежно отражалось на остальных членах его экипажа.

Очевидно, Эл и Дик метили на полёты «Аполлона» для себя, и в их интересах было разрушить экипажи до назначения в основной состав — это открывало им места, как только они получат медицинский допуск, даже если это открыто нарушало устоявшиеся правила. Было ясно: все договорённости летели к чёрту, всё менялось — и не к лучшему. Не «замораживали» ли они меня очередным резервным назначением, освобождая места в основных экипажах для себя в будущих миссиях?

Когда я высказал им свои подозрения, они не стали отрицать. «Теперь назначениями экипажей занимаемся мы с Диком», — прямо сказал Эл.

Дик кивнул.

Они явно предлагали мне принять это как данность — или уйти.

Я всегда был готов делать всё необходимое ради общего дела. Моим приоритетом всегда оставалась сама космическая программа. Счастливый быть астронавтом, я полностью доверял системе, веря, что любое назначение делается с серьёзным учётом сильных сторон и ценности каждого кандидата. Теперь это было жестоким ударом — обнаружить, как назначения делались в реальности: главной движущей силой оказались личные амбиции и жажда. Какая трагедия для программы, столь важной для страны и для всего мира.

Я пошёл к доктору Бобу Гилруту, который в годы «Меркурия» был «королём горы» и непосредственно участвовал во всех назначениях экипажей. Он сказал, что сожалеет, но ничем не может помочь. С тяжёлым сердцем я понял: Гилрут — замечательный человек, которого я всегда глубоко уважал и в котором не было ни грамма жестокости, — уступил дорогу, идя на пенсию, и теперь предоставил Элу и Дику полную свободу в назначениях. Я видел, что выхода у меня практически нет.

Поставить двух разочарованных астронавтов — с суммарным налётом в космосе пятнадцать минут на двоих — рулить назначениями экипажей было всё равно что поставить пару голодных котов охранять птичник.

Много лет спустя Эл сам подтвердил ситуацию — выступая перед группой астронавтов и друзей на торжественном ужине в свою честь. «В тот период», — сказал он с удовольствием, вспоминая 1969–1970 годы, — «Дик и я имели полный и неоспоримый контроль над назначениями экипажей».

Как я и подозревал, Эл вскоре нашёл себе место в графике полётов «Аполлона». Он полетел вторым пилотом «Аполлона-14», который после едва не завершившегося катастрофой «Аполлона-13» оказался третьей лунной посадкой, — и прогулялся по поверхности Луны. В своей обычной манере Эл сумел провернуть систему в свою пользу: добился восстановления лётного статуса в НАСА, хотя на момент его лунной миссии флот так и не дал ему допуска к полётам на реактивных самолётах.

Дик добрался до космоса в 1975 году на борту «Аполлон — Союз» вместе с астронавтами Вэнсом Брандом и Томасом Стаффордом — в ходе первой международной стыковки в космосе между США и Советским Союзом. (В той миссии в роли командира «Союза» участвовал космонавт Алексей Леонов — первый человек, вышедший в открытый космос, с которым Пит Конрад и я познакомились в Греции.)

Не один я считал Эла беспощадным в достижении своего. Когда на моём «Меркурии» Эл был в резерве, Уолли Ширра — как и Эл, пилот ВМФ — добровольно взял на себя задачу присматривать за Элом, чтобы я получал справедливое отношение на всех предполётных работах и чтобы Эл не попытался выбить меня из расписания. Не то чтобы мы думали, что он мог бы подвергнуть другого астронавта реальной опасности, — просто мы знали: Эл сделает всё возможное, чтобы занять чужое место в расписании. Поэтому все старались держать один глаз открытым в затылке, когда Эл был рядом. Я знал, как опустошило его окончание программы «Меркурий» — именно с моим полётом. Будь ещё одна миссия, как изначально планировалось, «Меркурий-10» был бы его. (Это предшествовало его проблемам с ухом.) Думаю, он с тех пор чувствовал себя обманутым.

Поэтому выходки Эла меня не очень удивляли. Меня огорчало другое: Дик, боевой лётчик ВВС, пошёл на поводу и подставил одного из своих. Тяга выдающегося пилота попасть в космос была настолько сильна. Прошли годы, прежде чем я простил Элу и Дику то, что считал несправедливостью, — но после всех испытаний, через которые мы прошли вместе, я всё равно любил их как братьев и в конечном счёте принял то, что они сделали, — хотя это по-прежнему жжёт.

В то время нашего противостояния из-за моего последнего назначения мы трое оставались единственными астронавтами «Меркурия» в НАСА. Уолли Ширра — единственный астронавт, летавший во всех трёх американских программах: «Меркурий», «Джемини» и «Аполлон», — незадолго до этого тоже ушёл из-за аналогичного конфликта с Элом и Диком по поводу новой политики назначений. Убедившись, что основного назначения мне, скорее всего, уже не видать, я решил, что и мне пора.

Я уже потерял Марс. Теперь терял и Луну.

Вскоре после осознания того, что уйду из НАСА, мне предстояло принять ещё одно решение: выйти ли одновременно в отставку из ВВС или остаться на действительной службе.

Я пошёл к начальнику штаба ВВС генералу Кёртису Лемею, который пообещал мне повышение и хорошее командование, если я останусь. «Первую звезду получишь немедленно», — заверил Лемей.

Генерал Купер звучало неплохо, но у меня было серьёзное опасение. «Господин генерал, я понимаю, что существует регламент, запрещающий генералам летать на одноместных истребителях».

«Всё верно», — подтвердил Лемей.

Логика была проста: генералы не успевают поддерживать лётную квалификацию, и ВВС не хотят, чтобы они разбивались. Но меня совершенно не привлекала перспектива летать только на двухместных истребителях с напарником на борту.