Эта так занимавшая Морриса тупоконечная старого образца пуля предположительно от немецкой винтовки Маузера К98 или русской винтовки Мосина. В Испании из этого оружия стреляли и республиканцы, и фалангисты.
И, по-моему, я догадываюсь, какое она имеет отношение к Моррису. В испанском госпитале раненного американца оперировали. Он говорил мне, что врачи предупредили: возможна ампутация. Четыре пули вынули, и одну из них он с 1938 года возил с собой по всему миру. Была с ним даже, когда они работали с Кононом Молодым. Да, Моррис — неверующий, но пуля стала талисманом. Считал, что если она, его в 1938-м не прикончившая, просто с ним, то значит — бережет.
Быть может, служили чем-то вроде талисмана и швейцарские часы — недорогие, потертые, с порвавшимся от старости ремешком. Его Моррис старался неумело починить, сшивал нитками. Получилось довольно неуклюже.
Но давайте еще о библиотеке. В ней и классики научного коммунизма, среди которых Маркс — Энгельс. До последнего дня аккуратный их читатель оставался убежденным марксистом.
Все книги расставлены по тематике: Польша, Япония, Индия, Вторая мировая война… Не на всех, но на многих экслибрис, сделанный по просьбе хозяев: «Из книг Елены и Петра Крогеров». Интересы владельцев разнообразны. Потому библиотека и представляет ценность.
А вот еще один интереснейший документ. Это копия решения королевы Великобритании Елизаветы о помиловании Питера и Хелен Крогеров. Читатель сможет познакомиться с ним в Приложении.
С удовольствием смотрел я на старого знакомого: этот кожаный диван запомнился со времени первого посещения квартиры. Вот кто не постарел и ничуть не изменился.
Сохранились и вещи Леонтины. Но главное, как мне кажется, не они, а ее фотопортрет. То был счастливый день свадьбы в начале июля 1941 года (относительно точной даты бракосочетания до сих пор идут споры). Леонтина, тогда еще Петке, появилась на бракосочетании в том же наряде, в котором и познакомилась с женихом несколько лет назад, когда трудилась сиделкой в госпитале. В белом халате, в косынке и со значком, обозначающим ее принадлежность к медперсоналу больницы. До чего хороша! И Моррис никогда не расставался с этой фотографией. Брал и на войну, и во все свои поездки, она согревала его душу в тюремной камере, была с ним во время болезни, когда Лоны уже не стало. Фотопортрет стоял на больничной тумбочке в день смерти Коэна. Наверное, на него пришелся его последний прощальный взгляд.
Когда друзья собирались в их квартире, чтобы помянуть Коэнов, фото в рамке снимали со стены, ставили на стол рядом с фотографией Морриса и рюмкой водки, накрытой куском черного хлеба. Пили, не чокаясь.
Остались в квартире десятки пар очков. Но самые примечательные — очки в модной для конца 1950-х оправе, которые Лона — Хелен купила в Лондоне, когда работала с Молодым. Раньше на зрение не жаловалась, а тут почувствовала, что без очков ну никак. Слишком напряженной была почти ежедневная работа в подвале дома, где оборудовали радиостанцию. Часами в полутьме передавала, принимала, расшифровывала радиограммы, фотографировала принесенные «Беном» документы. Изготавливала микроточки. И очки выручали. При аресте очки конфисковали, вернув почти через девять лет заключения.
Очки очень пригодились и в Москве. Лона по примеру Морриса много читала. Занялась вышиванием. Замысловатые узоры появились на салфетках, полотенцах.
В шкафу висит шуба Леонтины. В прежние времена, вероятно, прекрасно на ней смотревшаяся, сейчас она расползлась, мех повылез… Ее, по-моему, уже не восстановить. Годы убивают всё и всех. Но не запах французских духов, которые так любила хозяйка. И сегодня ее вещи источают приятный аромат.
Не выцвели и старые фотографии на стенах: Джордж Блейк, будущий Директор Службы внешней разведки Вячеслав Трубников, разведчик Сергей Яковлев… И сам Моррис — в военной форме времен Второй мировой в чине сержанта армии США. А тут он с товарищами по Службе. Среди них и пара сотрудников, которая несколько лет присматривала за квартирой.
Но все-таки, чтобы лучше понять Морриса, до конца оценить его верность идеалам, в которые он поверил с детства и которым не изменил несмотря ни на что, приведу напоследок фрагмент нашего разговора.
— Ты знаешь Зюганова? — спросил меня Коэн.
— Да, знаю.
— Ты можешь меня с ним познакомить?
— В принципе могу. А зачем?
— Я хочу сказать ему, как надо действовать, чтобы снова забрать власть. Сейчас я лягу в госпиталь на короткий период, а потом товарищи помогут нам снова с тобой встретиться и увидеться с Зюгановым».
Но потом был звонок: «Николай Михайлович, сможете написать некролог? Умер ваш собеседник».
Похороны, как и полагалось, были не публичными. Но народу пришло немало — человек шестьдесят. Слова прощания от друга Юрия Сергеевича Соколова и от одного из руководителей внешней разведки генерал-лейтенанта Вадима Алексеевича Кирпиченко. И конец. Но не забвение.
Вот так было.
ПРИЛОЖЕНИЯ
Приложение 1
РАЗВЕДЧИКИ ЛЮБИЛИ НАС И ДРУГ ДРУГА
Тюремный роман в переписке
Любовь наших разведчиков-нелегалов Морриса и Лоны Коэн, отбывавших длиннющие сроки в тюрьмах Ее Величества, их дружба с Гордоном Лонсдейлом вызывают восхищение, и даже удивление. Нет, не зря Служба внешней разведки разрешила обнародовать сотни страниц их трогательной переписки.
В своей книге «Вильям Фишер (Абель)» из серии «ЖЗЛ» привожу переписку Вильяма Генриховича с семьей в довоенные и военные годы, письма, отправленные полковником домой из американской тюрьмы, и ответные семейные послания. Но не два же тома.
Наверное, еще никогда и нигде разведчики не представали перед читателями в жанре сугубо эпистолярном, как в двух объемистых томах, изданных «Центром общественных прикладных проблем Александра Жилина». Все письма на бланках, предназначенных для обязательного использования заключенными. Одна эта казенщина способна испортить настроение адресатам, а пишущих настроить на суровый, сдержанный лад, подавив эмоции. Но ничего подобного. Переписка дышит искренностью.
С 1961 года и до освобождения в 1969-м Моррис написал Леонтине 345 писем. Чтобы лишний раз не травмировать любимую жену, он нечасто употреблял слово «тюрьма», заменяя его на более спокойные, с ироничным оттенком в данном, пусть и печальном, случае слова «аббатство» и «монастырь».
Предисловие к двухтомнику написал Джордж Блейк. Уж кому, как не нашему разведчику, приговоренному судом Ее Величества к 42 годам заключения, знать, что такое поддержка друга, дошедшая сквозь тюремные стены. Может, только Блейку было дано найти слова, выражающие его друзьями пережитое и преодоленное.
Мне довелось присутствовать на презентации двухтомника. «Бена» и Крогеров уже не было. А Джордж Блейк, обычно сдержанный, дал волю чувствам. Говорил, что ему повезло познакомиться с Моррисом, пусть это был и самый сложный период в его жизни, а позже и с Лоной. Да, он считал их идеалистами, людьми новой, еще не наступившей эпохи. Они опередили свое время, живя в измерениях, до которых другим было пока не дотянуться. И конечно, Георгий Иванович восхищался их отношением друг к другу.
Любовь — не значившийся в их досье ни на британской, ни на нашей стороне компонент выживания и сопротивления — помогла вынести почти девять лет заключения. Они писали друг другу письма, которые притупляли боль и спасали от унижения. Ожидание маленьких конвертов, где количество страниц малого формата из линованного блокнота строго ограничивалось — не больше четырех! — было тревожным и тягостным. Эти четыре странички, которые разрешалось отправлять раз в неделю, вкладывались в незапечатанный конверт, чтобы цензор мог убедиться: ничего недозволенного в письме не содержится.
Адрес отправителя указывался в строгом соответствии с единым для всех тюрем правилом:
«Отвечая на это письмо, напишите, пожалуйста, на конверте:
