Одна из встреч произвела на Коэна удручающее впечатление. Он ждал ее «как только что вымытый взволнованный ребенок». Но его «сердце упало на пол», когда вдруг увидел жену. «Она ковыляла с согнутой спиной и изо всех сил заставляла себя улыбаться». И они «обнялись, чтобы наши сердца не ускользнули».
Он баловал ее теплыми словами: «С сердцем, полным любви, только твой Питер», «Всю мою любовь — тебе», «Я люблю тебя всегда и навеки принадлежу тебе», «Еще больше люблю тебя», «А я продолжаю мечтать о тебе, моя любимая!», «Мои мысли с тобой, мое сердце — тебе»…
А еще иногда он посвящал ей стихи:
Лотос или роза.
Тебе, голубка,
Я завещаю все, что имею, —
Мою любовь.
И Леонтина отвечала тем же. Пусть и более сдержанно. И оба вспоминали в письмах о своих свиданиях, раскладывая их на минуты и секунды. Хранили их тепло до каждой новой встречи.
Однако в посланиях не только любовь и суровая тюремная обыденщина. Здесь и обращения к далекому прошлому, где Моррис анализирует события английской истории. Или совершенно неожиданный, думаю и для Лоны тоже, анализ творчества Фрэнсиса Бэкона. И все же понятно, почему именно к нему обратился Моррис. Бэкон не был скучным схоластиком, его методом стал обоснованный доказательный научный подход. Близкий и Моррису.
Философские рассуждения человека, приговоренного к четверти века заключения, поражали оригинальностью. Вот на скудном тюремном столе появляется луковица. И тут же следует трактат о восприятии этого события. Сродни этому и описания подхода Морриса к стирке своей заношенной одежды. А пример системных действий по приведению в порядок общей камеры может быть включен в учебник, если такой существует, для профессиональных уборщиков помещений.
Еще о быте узников тюрем Ее Величества. Здесь царили официально установленные законы, по которым при скудной кормежке узник не имел права получать продуктовые посылки. Но раз в неделю мог купить еду в тюремной лавке. Но только на заработанные им деньги. Сумма никогда не превышала полфунта. Что ж, все равно лучше, чем ничего. А вот заказывать книги, даже подписываться на газеты заключенные могли за свой счет, но не больше, чем на полфунта, или благодаря оплате со стороны родственников или знакомых. Для Лоны и особенно Морриса в этом было спасение.
В первые же годы заключения отношения между «Беном» и Коэнами, содержавшимися в разных тюрьмах, еще больше укрепились. Так, 13 октября 1962 года Лонсдейл пишет Лоне: «Должен сказать, что если бы я мог видеть тебя и Питера раз в неделю, то мне не страшны были бы никакие болячки».
Не вся собственность супругов в Англии была конфискована в пользу государства. Оставшиеся деньги они решили считать общими: каждый из троих мог взять с небольшого счета любую разумную сумму на лекарства, книги. В подтверждение Моррис писал Бену 10 июня 1962 года: «Что касается наших финансовых и имущественных вопросов, то я согласен с тем, чтобы все наши деньги и собственность были доступны тебе, Хелен и мне при первой необходимости».
Предполагали ли сами супруги, что после суда, скандальных статей и сурового приговора не все так называемые «нейтральные друзья» (то есть не имеющие отношения к их разведывательной работе) от них откажутся? Были Крогеры людьми общительными, добрыми, к себе располагающими и дружили с соседями, коллегами. До суда и вовремя него многие не хотели верить в их виновность. Те же, кто после вынесения приговора счел их предателями, от общения отказались.
28 января 1962 года Лона писала Лонсдейлу: «Нам повезло, что у нас так много друзей, которые сделали все возможное, чтобы помочь нам. Были ли твои друзья так же верны тебе, как наши остались нам? Мы с Питером навсегда останемся твоими друзьями. Ты всегда можешь быть уверен в нашей дружбе».
Тема верности Лону волновала, о чем легко судить по посланию тому же адресату от 28 мая 1963 года: «Мои друзья были очень добры ко мне, и я не имею права игнорировать их письма. Это относится, в частности, к Фреду С. Он очень нам помогал и сейчас оказывает всякие услуги. Он замечательный друг — один из миллиона. Он любит Питера и верит, что таких, как он, — единицы. Он сказал мне, что ничего нет на свете, чего он не сделал бы для Питера и меня. В июне он и М. О., а также его жена планируют навестить нас. Это будет чудесно».
И писали, и навещали. Учитывая всю ту же обстановку, которая была создана вокруг Морриса и Лоны, сродни не подвигу, конечно. Но уж точно обдуманному, осознанному смелому шагу.
А еще была огромная вера в московских друзей. Они боготворили страну, ради которой фактически отрезали себя от своей собственной родины. Откуда столько веры? Болея, мучаясь, отказываясь сотрудничать с чужими разведками, они верили в помощь своих. Ну были же у нас в Союзе. Видели сталинизм, хрущевские перегибы, наверное, доходили до них слухи о скучнейшей «брежневщине». А они верили, что внешняя разведка все равно их вытащит, спасет.
Тут, конечно, свою лепту внес и Молодый. Прошло всего восемь дней после обмена на Винна, а он 30 апреля 1964 года уже отправил письмо Хелен в тюрьму «Стайл» в Чешире. Эту тюрьму и сегодня называют адом. Заключенные не выдерживают строжайшего режима и кончают жизнь самоубийством. Но письмо «Бена» дошло. Он признавался Хелен, что «все еще был в оцепенении после ошеломляющей скорости своего освобождения». Призывал ее «быть терпеливой и уверенной, что делается все возможное» для освобождения.
Или чего стоят хотя бы эти строки Морриса о российской Службе разведки, обращенные к Хелен: «У меня нет сомнений, что если они не передвигают небо и землю ради нас, то они колотят и руками, и ногами в дверь Господа Бога». Но ведь не мог же Моррис действительно знать, какие усилия предпринимаются в Москве, чтобы добиться их освобождения? Или чувствовал? Когда я встречался с Моррисом Коэном, не меньше, чем все его подвиги, потрясла меня его вера в нас, в русских. Может, она и спасла.
Узники умели мечтать, и отбить эту веру было не по силам никаким тюремщикам. И это несмотря на то, что с годами существование становилось все невыносимее. Особенно тяготили запреты на свидания. Если раньше они виделись раз в месяц, то с годами встречи стали реже: один раз в три месяца.
Джордж Блейк не переставал корить в этом себя. И, честно говоря, не без определенных оснований. Приговоренный к 42 годам, он отбывал заключение в лондонской тюрьме «Уормвуд Скрабе» с Лонсдейлом и Моррисом. Познакомились в 1962-м. Крогер тогда чувствовал себя неважно. Болела рука, предстояла операция. И надзиратели не слишком тревожили его работой. Ни в коем случае нельзя сказать, что условия содержания были тяжелыми. Во время одной из бесед с Георгием Ивановичем у него на даче, я спросил, как такое могло случиться: три разведчика вместе и даже встречаются во время прогулок по тюремному двору. Ведь это явный недосмотр властей. Блейк согласился: явный и необъяснимый, со многими «не»: не досмотрели, не сопоставили, не запретили.
Из «Уормвуд Скрабе» Блейк, приговоренный к 42 годам заключения, в 1966 году был, по его словам, «вынужден бежать, ибо иного выхода не виделось». Всячески отрицал, что сообщал или намекал друзьям о возможном побеге. И я Георгию Ивановичу твердо верю.
Но сразу после побега режим содержания всех узников «Уормвуд Скрабе» был ужесточен. А уж Питера Крогера (Морриса Коэна) сразу же поспешили перевести подальше от Лондона: сначала в Манчестер, потом в тюрьму на острове Уайт, бежать из которой было физически невозможно. Но в СИС считали, будто побег Блейку устроил КГБ: действительности не соответствовало, но англичане в то время этого не знали. И боялись, что нечто подобное попытаются проделать и с Крогерами, а условный знак подадут в письме. Переписку им не перекрыли, а вот письма держать в руках запретили. Надзиратель держал послание в руках, и заключенный должен был читать его на расстоянии. И Блейк признавался, что невольно подставил Морриса и Лону.
