Сталин. Шаг в право - Жуков Юрий Николаевич

Мы, разумеется, ни на секунду не собираемся отказываться от этих своих взглядов. Разногласия глубоки. Решить их должен XV съезд нашей партии. Поэтому оздоровить отношения необходимо и можно только в том случае, если подготовка XV съезда будет поставлена на нормальные рельсы» [424].

На что рассчитывал Зиновьев, заняв столь вызывающую позицию да ещё сделав столь крутой поворот от принятия условий ЦКК до полного самооправдания, выступая с враждебными нападками на Сталина, изображая его серьёзной помехой на пути к мировой революции? Разве только на то, что Сталин под тяжестью вроде бы неопровержимых обвинений подаст в отставку с поста генсека. Поступит так же, как делал уже трижды, в 1923, 1924 и 1926 годах, и всякий раз из-за расхождений с Зиновьевым.

Если Зиновьев рассчитывал именно на это, то просчитался. И не потому, что недооценил Сталина, а потому, что переоценил силы и значение оппозиции. Ведь по оценке Ем. Ярославского, выступившего на пленуме несколько позже, только 820 человек отважились поставить свои подписи под «Заявлением 83»; близкую цифру привёл в воспоминаниях и Виктор Серж — более 600 [425].

Сталин готовился, пока выступали Калинин, Шкирятов, Зеленский, Николаева, обрушившие на Зиновьева свой гневный протест.

«М.И. Калинин: Если оппозиция базируется на действительно революционной основе… для неё тогда не имеет значения персонально тот или другой человек. Для неё имеет значение линия… За спиной Сталина вы метите в партию. Если не в партию в целом, то в её основные части.

М.Ф. Шкирятов (секретарь партколлегии ЦКК, усидевший в этом контрольном органе вплоть до своей смерти в 1954 году. — Ю.Ж.): Когда бьют по ЦК, то бьют прежде всего по Сталину. На самом деле они бьют по Центральному комитету, и об этом они прекрасно знают. Сначала товарищ Сталин, потом другой, потом третий — вот как дело идёт.

И.А. Зеленский (в недавнем прошлом единомышленник Зиновьева и соратник Каменева, за что был переведён из Москвы в Ташкент. — Ю.Ж.): Вы говорите, что мы вас выводим. Товарищ Зиновьев вышел на трибуну и своей речью блестящим образом доказал на этом пленуме ЦК всей партии, что лучшим образом агитировал всех нас за необходимость вывода вашего из ЦК» [426].

Только после них, лишний раз убедившись в безоговорочной поддержке пленумом, Сталин выступил с ответом Зиновьеву. Выступил, хотя уже участвовал в прениях по докладу Бухарина «О международном положении», защищая политику ЦК во внешней политике, в том числе по отношению к Англо-русскому комитету, к китайской революции. А теперь не стал отрицать и личной заинтересованности.

Зиновьев, честно признался Сталин, «в своей речи заостряет вопрос против Сталина, забыв, что мы обсуждаем вопрос не о Сталине, а о нарушениях партдисциплины Зиновьевым и Троцким. Я вынужден поэтому вернуться в своей речи к некоторым сторонам решённого уже вопроса для того, чтобы показать несостоятельность выступления Зиновьева… Мне придётся также сказать несколько слов о выпадах Зиновьева против Сталина». И после такого недвусмысленного вступления чётко, обстоятельно, последовательно ответил на все обвинения в свой адрес.

«Зиновьев, — начал Сталин выяснять отношения в хронологическом порядке, — вспомнил почему-то в своей речи о колебаниях Сталина в марте 1917 года… Я никогда не отрицал, что у меня в марте 1917 года были некоторые колебания, что эти колебания продолжались у меня всего одну-две недели». Но тут же напомнил оппоненту о его «собственных ошибках, о борьбе с Лениным и особой платформе против партии Ленина в августе, в сентябре, октябре, ноябре 1917 года».

«Зиновьев, — продолжал Сталин свои препирательства, — привёл далее цитату из моего письма к нему летом 1923 года… Я должен сказать, что это письмо безусловно правильно от начала до конца. Ссылаясь на это письмо, Зиновьев, видимо, хочет сказать, что я относился вообще скептически к германской революции 1923 года. Это, конечно, вздор».

Утверждая то, Сталин изрядно рисковал, ведь в любой момент Зиновьев мог бы предъявить это письмо, в котором значилось: «Если сейчас в Германии власть, так сказать, упадёт, а коммунисты её подхватят, они провалятся с треском. Это в „лучшем” случае. А в худшем — их разобьют вдребезги и отбросят назад» [427].

В чисто схоластическом духе, лишь настаивая на своём и не принимая во внимание серьёзную аргументацию противоположной стороны, генсек отвечал на все остальные обвинения, стремясь при этом непременно выявить ошибки Зиновьева. В вопросе о Китае в целом и об Уханьском правительстве в частности. О строительстве социализма в одной стране, когда «вся оппозиция… пытается изобразить дело так, что тезис о возможности победы социализма в ССОР является будто бы не теорией Ленина, а теорией Сталина».

Покончив с оправданием себя, Сталин выступил с обвинениями оппозиции. Объяснил, «почему её лидеры, будучи вчера ещё в числе лидеров партии, стали „вдруг" отщепенцами». Свёл всё к трём позициям. Они, мол, не признают: «ленинской идеи гегемонии пролетариата (в отношении к крестьянству) в деле завоевания и упрочения диктатуры пролетариата»; «возможности победы социализма в одной стране в период империализма»; требование ленинизма, «чтобы решения партии проводились беспрекословно всеми членами партии, коль скоро эти решения приняты и одобрены руководящими органами партии».

И потребовал от оппозиционеров, добиваясь чисто формального единомыслия, выполнения условий, выдвинутых Орджоникидзе, «без принятия которых мы не можем допустить дальнейшего пребывания Троцкого и Зиновьева в ЦК нашей партии» [428].

Ввязавшись по собственной инициативе в спор с Зиновьевым, Сталин напрочь забыл о необходимости доказать фактами нарушение Троцким и Зиновьевым партдисциплины. Забыл, как и лидеры оппозиции, о первопричине разногласий — о необходимости форсированной индустриализации и определении источников её финансирования.

Сталин вместе с Орджоникидзе задал тон дискуссии, и ни что уже не могло изменить настрой участников пленума. К примеру, весьма серьёзная речь Троцкого: «Здесь вчера товарищ Сталин говорил о том, что оппозиция ставит в основу… отрицание теории построения социализма в одной стране. Этот вопрос не снят, с моей точки зрения, и думается, не будет снят с порядка дня в течение ближайшего периода… Ссылка на те или другие решения, если бы эта ссылка была правильна, означала бы только, что эти решения нужно пересмотреть как явно ошибочные. На самом деле этот вопрос никогда не рассматривался как самостоятельный вопрос в полном объёме, никогда не выносилось сколько-нибудь исчерпывающих решений» [429]. А далее Троцкий повторил более чем убедительную аргументацию, изложенную Зиновьевым и доказывавшую: до 1925 года Сталин отрицал возможность построения социализма в одной стране в СССР.

Столь же твёрдо отстаивал взгляды оппозиции и Каменев, категорически отвергая три основных обвинения, выдвинутые Сталиным.

«В вопросе о крестьянстве, — начал их опровержение Каменев, — наша позиция состоит лишь в том, что мы требуем не сравнивать кулака с крестьянином. Видеть рост кулацких элементов, указывать на кулака как на элемент, враждебный социализму, а отнюдь не как растущий и врастающий в социализм. Это — чистый ленинизм… Второй вопрос — это вопрос о социализме в одной стране… Мы глубочайшим образом убеждены, что… Ленин это учение не создавал и никакого отношения к нему не имеет».

На третье место Каменев поставил проблему партии и фракций. «Мы, — настойчиво растолковывал он, — не хотим никакой федерации групп в партии. Пустяки это. Мы хотим единой партии. Но мы не хотим забывать и не имеем права забывать, что… на вопрос о гарантиях против фракционизма пленум 5 декабря 1923 года ответил: для предотвращения этого требуется, чтобы руководящие партийные органы не считали всякую критику проявлением фракционности».