Сталин. Шаг в право - Жуков Юрий Николаевич

В тех же рамках высказывались Ворошилов и Молотов, Рыков и Ру-дзутак. Да и генсек, сколько бы ни брал слово, всякий раз возвращался лишь к одному — к кадровой перестановке, которая, мол, и должна обеспечить единство партии. Более того, начал всех убеждать в необходимости оставить Зиновьева на посту председателя ИККИ. «Каменев говорил, — пояснил Сталин, — что Зиновьев не может руководить Коминтерном, не имея большинства в ЦК. Это неверно, по-моему. Он может руководить, если он будет лоялен в отношении ЦК ВКП (б)».

Сталин делал всё возможное, чтобы дискуссия не вышла за пределы обсуждаемого вопроса. И всё же застарелая обида на старших товарищей — Зиновьева, Каменева, Троцкого, считавших его слишком молодым и неопытным, относившихся к нему несколько свысока, прорвалась. Весьма своеобразно — как воспоминания о недавнем прошлом.

«С чего, — неожиданно сказал генсек, началось у нас (у большинства ПБ. — Ю.Ж.) первое серьёзное столкновение? С того, что Ленинградский губком вынес по докладу Зиновьева решение необходимости исключить Троцкого из партии, а мы пошли против такого решения и добились того, что из резолюции был вычеркнут пункт об исключении. Попробуйте опровергнуть этот факт!»

Тем самым Сталин не только попытался предстать в глазах участников заседания защитником Троцкого, но и возродить стойкую неприязнь двух лидеров партии. А ещё одним экскурсом к отдалённым всего на год событиям стало отнюдь не без тщеславия противопоставление себя остальным членам ПБ.

Сталин заговорил о «Письме к съезду» («Завещании») Ленина. Напомнил, что в нём вождь мирового пролетариата писал о «небольшевизме и ошибках Троцкого… ошибках Бухарина и Пятакова, об октябрьских (1917 года. — Ю.Ж.) ошибках Зиновьева и Каменева, которые назвал тоже не случайными, и потом — о грубости Сталина». «Я там единственный, — рисуясь, подчеркнул генсек, — об ошибках которого не упоминается в „Письме" ни единым словом… А что я человек не мягкий и грубый, это все вы знаете».

Стараясь усилить произведённое впечатление, Сталин продолжил: мол, Ленин рекомендовал «при первой возможности подыскать другого секретаря, так как грубость — свойство не из хороших». И что же? «Я дважды, — уточнил Сталин, — просил пленум ЦК освободить меня от обязанностей секретаря (2 июля и 1 августа 1924 года. — Ю.Ж.). Но ЦК каждый раз отклонял просьбу. Я тут не виноват, если ЦК не находит нужным заменять меня другим».

(Наиболее характерным, откровенным стало второе заявление, о котором участники заседания должны были хорошо помнить.)

«Полуторагодовая совместная работа в Политбюро с тт. Зиновьевым и Каменевым после ухода, а потом и смерти Ленина сделала для меня совершенно ясно невозможность честной и искренней совместной политической работы с этими т-щами в рамках одной узкой коллегии. Ввиду этого прошу считать меня выбывшим из состава Политбюро.

Ввиду того, что ген. секретарь не может быть не члена Политбюро, прошу считать меня выбывшим из состава Секретариата (и Оргбюро) ЦК.

Прошу дать отпуск для лечения месяца на два.

По истечении срока прошу считать меня распределённым либо в Ту-руханский край, либо в Якутскую область, либо куда-либо за границу на какую-либо невидную работу.

Все эти вопросы просил бы пленум разрешить в моём отсутствии и без объяснений с моей стороны, ибо считаю вредным для дела давать объяснения, кроме тех замечаний, которые уже даны в первом абзаце этого письма.

Т-ща Куйбышева просил бы раздать членам ЦК копию этого письма» [83].

Особую, но характерную для него позицию занял Троцкий. Своё выступление начал с того, что припомнил Зиновьеву его «известную нелояльность» к нему во время работы 3-го конгресса Коминтерна (22 июня — 12 июля 1921 года). Тогда, когда он, Троцкий, вместе с Лениным и Каменевым блокировался против Зиновьева, Бухарина и Ра-дека. Только затем перешёл к обсуждавшемуся вопросу.

«Я думаю, — сразу же позиционировался Троцкий, — что при создавшемся в Ленинграде положении снятие тов. Зиновьеве является неизбежным выводом». Правда, тут же уточнил: «Не в смысле политики „оргвыводов", которой я не сочувствую, а просто по конкретной обстановке». Далее же перешёл к излюбленной теме: «Я принуждён ещё раз повторить, что отрицательные черты нашего партийного режима, того режима, который за последние два-три года (т. е. после смерти Ленина. — Ю.Ж.) установился, что эти черты в Ленинграде проявились резче, чем где бы то ни было… Ленинградский режим был лишь наиболее резким выражением общепартийного режима. Борьба против этого ленинградского режима, тяжкого для партийцев, повелась не потому, что масса членов ленинградской организации вслух сказала, что этого режима она не хочет, а потому, что у тов. Зиновьева объявились разногласия с большинством ЦК. Здесь гвоздь вопроса. Нельзя на это закрывать глаза…

Тов. Сталин совершенно прав был в той части речи, когда говорил, что победа над ленинградской оппозицией была обеспечена не только давлением партийного аппарата, но и благодаря стремлению ленинградских партийцев освободиться от чрезмерного зажима местного аппарата. Правильно! Но что, если окажется, что они попали из огня да в полымя? Разве нынешний режим в Москве позволяет думать, что новый режим в Ленинграде будет «мягче»? И вот, если питерские партийцы после происшедшей страшной встряски не почувствуют действительного облегчения партийного режима, то это может вызвать очень тяжёлое состояние в ленинградской партийной организации».

Испытав на себе то, что теперь претерпевал Зиновьев (в мае 1925 года его освободили от должности наркомвоенмора), Троцкий перешёл к критике позиции Сталина, занятой на заседании.

«Я совершенно не могу принять теорию „компрометации вождей", — заметил Троцкий, — которую товарищ Сталин формулирует и сейчас снова поддерживал. При Владимире Ильиче этой теории не было и нужды в ней не было… Компрометации Владимир Ильич всемерно старался избегать. А ведь тогда она была не так опасна, ибо тогда был Ленин. Он мог считать, что если он одного или другого временно от работы отстранит, то большой опасности не будет: такое право ему было дано историей. Я думаю, что ни у кого из нас, оставшихся, такого права теперь нет, и мы так думать о себе не можем. Развитие теории и особенно практики компрометации теперь, без Ленина, прямо-таки гибельно. Ведь тут дело идёт о взаимокомпрометации и самокомпрометации. Кто этого не видит, тот слеп».

«Нельзя, конечно, — поспешно добавил Троцкий, — обойтись без опровержения тех или иных ошибок руководящих товарищей, но недопустимо осложнять вопрос побочными моментами, вовлекать посторонние обстоятельства, личные инсинуации и прочее с целью компрометации. Нельзя нарушать в борьбе пропорции, преследуя задачи компрометации. Это ведёт неизбежно и к принижению, и к сужению идейной верхушки…

Я думаю, что мы из партийных потрясений этих последних лет политики компрометации должны сделать основной вывод и сказать: это неподходящий способ. Мне кажется, что и можно, и должно усилиями доброй воли восстановить в Политбюро возможность действительно добросовестной коллективной работы без вытеснения, без компрометации. Это благотворно скажется на всём режиме партии» [84].

…Обсуждение всего одного вопроса, продолжавшееся более двух часов, так и не изменило изначальных позиций участников заседания.

Против кадровой перестановки в старой столице высказались всего двое, причём один из них являлся лицом заинтересованным. А потому при голосовании предложение секретариата получило одобрение большинства.

«Не возражать, — гласило решение ПБ, — против постановления пленума Ленинградского губкома о замене тов. Зиновьева на посту председателя Ленинградского совета тов. Комаровым» [85].

Сталин не без веских оснований взывал к единоцентрию. Ведь в те самые дни девять членов ПБ уже распались на четыре хотя и не официальные фракции. Две левые — отдельно Троцкий, отдельно Зиновьев; правые — Бухарин, Рыков (усиливший своё положение 25 марта после утверждения главой Комиссии обороны ЦК [86], Томский; центристов — Сталин, Молотов, Ворошилов, Калинин. Было понятно, что если такое положение сохранится и дальше, то избежать раскола сначала ЦК, а затем и всей партии вряд ли удастся. А этого-то генсек и стремился не допустить любой ценой. Даже компромиссом. И предпринял единственно возможное.