Каждая эпоха любопытна исследователю своим отношением ко времени и пространству: тем, как люди воспринимали окружающий их мир, как они представляли себе течение лет — линейно или циклически. Какими смыслами они наделяли видимую реальность и с какими целями изменяли ее. И нам, исследователям XXI века, очень важно понять мышление людей прошлого. Оно и само по себе ценно, и помогает взглянуть на наше собственное представление о мире с другой точки зрения, подчас довольно неожиданной.
Проиллюстрирую. В труде «Цивилизация средневекового Запада» великий историк Жак Ле Гофф пишет, что наше, современное представление о прекрасном пейзаже сильно отличается от представления средневекового человека. Мы воображаем девственную природу, не тронутую плугом пахаря и топором лесоруба, а для человека той эпохи прекрасный пейзаж был, наоборот, синонимом максимально упорядоченной природы, далекой от первозданной дикости: ровные линии возделанных полей, аккуратные сады, крестьянские домики, мирно пасущийся скот, мельница у реки. И если мы читаем в некоем средневековом труде слова о прекрасной долине, мы, по мнению Ле Гоффа, должны себе представить именно такую пасторальную идиллию.
И конечно, нам важно понимать, как люди Средневековья воспринимали свой город и те места, которые его и делают городом: стены, храм, торг. Особенно нам интересен храм: что именно он символизировал для европейца Высокого Средневековья.
Начнем с того, что город для человека той эпохи был немыслим без храма. Всякий город есть символ и образ Civitas Dei — града Божьего по Августину, следовательно, он должен иметь зримое воплощение связи земного мира с миром небесным, дивинным. Храм символизирует устремленность жителей этого места, их конечную цель. Вообще, для мыслителей XII–XIII веков характерно такое восприятие мира, в котором всякая вещь и всякое место не только вещь и место сами по себе, но и обязательно что-то символизируют.
Инициал G с изображением святого Августина и града Божьего
Средневековая миниатюра, ок. 1470. The New York Public Library
Символом становится и здание, его размер и расположение относительно иных строений. Ришар Сен-Викторский, французский философ, богослов и учитель XII века, писал: «Маленькие здания означают жизнь супружескую, большие — жизнь в воздержании, огромнейшие — жизнь в сохранении девства». Обратите внимание, он не придает особого значения утилитарности, ведь большое должно символизировать величие. А для него как для клирика величие есть служение Богу. По этой причине монастыри и храмы должны быть самыми большими зданиями в городе. Остальные строения по своему сакральному значению сильно проигрывают: они служат для ремесла, семейной жизни и торга. Единственные места, которые для богословов символически столь же оправданы, сколь и храм, — это стены, башни и ворота, так как они ограждают город от дикарей и варваров, а Церковь — от варваров и язычников.
Но сам город, по мнению Ришара Сен-Викторского, «вмещает в себе и Вавилон, и Иерусалим», а это продолжение идей Августина о граде Божьем, который находится на пути к Небу сквозь град Земной.
Да, мы упоминаем так много богословов не потому, что нам этого захотелось, а потому, что сам храм и его место в городе — совместный труд ремесленника и ученого-теолога, при этом первый выступал лишь руками второго. По этой причине нам важно, что думали люди Церкви. Кроме того, ремесленники в массе своей не оставили после себя текстов, в отличие от клириков, которые писали много. Так что тексты богословов дают нам для понимания места храма в сознании жителя средневекового города не меньше, чем сам храм.
Разверну мысль о том, что храм — это результат совокупного труда ремесленника и богослова. Августин, цитируя «Книгу премудрости Соломона», повторял, что Господь все расположил мерою, числом и весом, следовательно, храм должен быть соразмерен, симметричен и гармоничен. Наилучшими примерами такой идеальной гармонии считаются собор в Солсбери и собор Святого Ремигия в Реймсе.
Собор Солсбери со стороны епископского двора
Джон Констебл, ок. 1825. The Metropolitan Museum of Art
Вот как собор Святого Ремигия описывает исследователь Кристофер Уилсон:
«Клирос реймского собора относится к наиболее выдающимся примерам тринитарной символики в готической архитектуре: цифру 3 обыгрывают его тройные окна, освещающие каждый из трех ярусов центральной апсиды, а количество арок, умноженное на число ярусов клироса, составляет число 33, которое является числом лет земной жизни Христа».
Стоит отметить, что геометрическая правильность собора, выверенность всех его элементов — это не только икона, то есть образ идеальной соразмерности и выверенности града Небесного. Это еще и элемент проповеди. Идеальная геометрия — то, что направляет душу грешника к исправлению. Эту же цель преследует очень грамотная игра со светом. Свет в храме струится сверху и освещает в первую очередь алтарь, что направляет взгляд (а за ним и душу) к горнему: как через созерцание алтаря, так и через попытку поднять очи горе, чтобы вглядеться в источник света. И ведь свет этот — он же неотмирен. Он таких цветов, каких не бывает в жизни: и желтого, и синего, и красного, и фиолетового. Разбиваясь в калейдоскопе витража, он сияет неповторимым соцветием и опять же обращает внимание к Господу и его святым, пылающим в свете витражного огня. И призывающим следовать за ними.
Говоря о символизме собора, нельзя пройти мимо его устремленности ввысь. Готический собор задает городу, расположенному горизонтально, вертикальное измерение. И для средневекового сознания это очень важно. Ведь человек — единственное существо в мире, которое ориентировано по вертикали, то есть устремлено к небу. Все остальные твари земные стоят на четырех лапах и ориентированы по горизонту. И собор своими шпилями и высотой напоминает направление устремлений, приличествующих человеку.
И всему этому вторит музыка, будь то хор или орган. Богословы Средневековья, верные свободным искусствам тривиума и квадривиума, не оставляли занятия ею в стороне. И Аквинат, и Бонавентура сочиняли музыкальные произведения. Августин писал, что тот, кто поет, молится дважды. А послушать, как поет великое Солемское аббатство, до сих пор съезжается вся Франция. Даже та ее часть, которая далека от христианства.
Продолжим. Храм был не только сакральным центром города, но и самым большим зданием внутри городских стен: он был больше ратуши и сравним с замком феодала, который далеко не всегда располагался в городе. Это место очень богато отделывалось, так как роскошно украшенный храм — визитная карточка города, его лицо, символ силы и достатка города и его общины. Горожане стремились пригласить лучших мастеров для своего храма, украсить его алтари золотом и серебром, а стены — самыми дорогими и яркими красками. И по возможности раздобыть мощи святого, чтобы обеспечить храму постоянный приток паломников. Ибо, как с грустью отмечали многие священники той эпохи, «где больше блистает сокровищ, там охотнее жертвуют».
При этом, с точки зрения клириков, горожане часто теряли чувство меры. Французский кардинал Гуго Фельетский, монах-бенедиктинец, живший в XII веке, писал: «Книгу Бытия следовало бы читать в книге, а не на стене церкви, и Ева, изображенная на стене, оказывается одетой, в то время как бедный без одежды спит рядом с этой стеной». В этом отрывке мы отмечаем сразу две интересные особенности. Одна, чисто монашеская, заключается в том, что не худо было бы читать книги, вместо того чтобы разглядывать картинки, а вторая, скорее общеклерикальная, — в том, что, украшая храм, не стоит забывать о тех, кому деньги нужнее, чем древним праотцам, которых мы тщимся живописать на храмовой стене.
