При этом в другом месте кардинал Гуго не имеет ничего против того, чтобы в церкви были изображения: «Так могут быть украшены церкви в городах и деревеньках, куда стекается множество людей, чтобы те, кто не может наслаждаться тонкостью Писания, услаждались изображениями». Из сравнения этих двух отрывков можно сделать вывод: клирики не были против изображений и украшений как таковых. Они были против их чрезмерности. Также можно вспомнить слова Бернарда из Клерво, который осуждал мозаики на полу храмов, изображающие святых и ангелов: по ним ходят ногами, а какой-нибудь неотесанный обыватель и плюнуть может. И не со зла, а по недомыслию впадет в грех. При этом стоит отметить, что критика роскошного убранства городских соборов раздается не из среды клира как такового, а из среды монахов, преимущественно бенедиктинцев и цистерцианцев, которые, благодаря проповедям того же Бернарда из Клерво, были в XII–XIII веках настроены весьма строго.
Стоит также отметить, что росписи в храме, его витражи и скульптуры — не только и не столько «Библия для бедных», согласно расхожему представлению. Храм символизировал горний Иерусалим (Небесный город — обещанный рай), который вмещает в себя весь мир. По этой причине он был наполнен не только библейскими сюжетами, но и сюжетами энциклопедическими — по интеллектуальной моде той эпохи.
Век XIII, как и его предшественник, богат на разнообразные «зерцала», «образы мира» и «суммы», самая знаменитая из которых, безусловно, — «Сумма теологии» Аквината. Но она самая знаменитая, а не единственная.
Винсент из Бове, известный как «пожиратель книг», утонченнейший интеллектуал и мощнейший эрудит эпохи, создал «Великое зерцало», в котором были зерцала мира, науки, морали и истории. И все эти зерцала находят отражения в храмовом зодчестве, особенно в украшении здания скульптурами, резьбой и росписью. Как об этом пишет Эмиль Маль в своем малоизвестном в России, но тем не менее фундаментальном труде «Религиозное искусство во Франции XIII века»: «И природа, и наука напоминают нам о том, что сам год — символ Христа: 12 месяцев символизируют апостолов, а 4 сезона — евангелистов».
Небесный Иерусалим
Средневековая миниатюра. The KB National Library of The Netherlands
Зерцало природы мы видим в храме везде: на архивольтах, контрфорсах и стенах, ибо храм, как ковчег, приемлет всякую тварь. Адам и Гуго Сен-Викторские видят образы Господа и святых везде: в розе, голубе и даже в орехе. Марбод Реннский находит соответствующие аллегории в камнях, а святой Патрик Ирландский — в трилистнике, что широко известно.
Храм вмещает в себя и всякое ремесло, начиная от труда хлебороба и заканчивая окрашиванием сукна. И к этим изображениям неравнодушны не только богословы, но и ремесленники, желавшие видеть икону своего труда на храмовой стене. При этом символы крестьянского труда, изображенные вместе со знаками зодиака, обозначали год в его календарной завершенности, а изображения труда ремесленников могли располагаться более свободно, преимущественно у алтарей, посвященных святым, которые, с точки зрения человека Средневековья, были патронами этого ремесла.
Изображались также и аллегории наук: тривиума (грамматика, логика, риторика) и квадривиума (арифметика, геометрия, астрономия, музыка) в совокупности с прославившими их мужами. Музыку высекали из камня рядом с Пифагором, который изобрел семь нот, а искусство спора и доказательства — диалектику — рядом с Аристотелем.
В храмовом пространстве изображалось и зерцало морали в виде психомахии — борьбы духов или же борьбы страстей с добродетелями, в логике популярнейшего тогда Пруденция, где аллегории разума, целомудрия, терпения, смирения и прочих добродетелей побеждали блуд, гордыню, скупость, раздор и другие пороки.
Нельзя забыть и об истории Ветхого Завета, который символически предвосхищал Завет Новый. Этим изображениям традиционно отводили витражи. Так, скала, рассеченная Моисеем, символизировала тело Христа, пробитое копьем Лонгина, а змей, вознесенный Моисеем, — распятие. Этот же символизм вкладывался и в жертвоприношение Авраама. А ковчег Завета, содержащий в себе жезл Аарона, скрижали заповедей и манну, означал Пречистую Деву, равно как и камень пророка Даниила.
Но тем не менее главной энциклопедией храма была его геометрия. Я знаю, что уже говорил это, но я к этому специально возвращаюсь. Вот что пишет об этом Роберт Скотт:
Витраж собора Нотр-Дам в Париже
Wikimedia Commons
«Ученые Шартрской школы верили, что геометрия есть способ связи людей с Богом, а математика — средство, раскрывающее людям самые глубокие небесные тайны. Они полагали, что гармония музыкальных созвучий основана на тех же соотношениях, что и гармония космического порядка, космос — это великолепное здание, архитектор которого — Господь».
Ему вторит Джон Болдуин:
«Подобно великому Геометру, сотворившему упорядоченный и гармоничный мир, архитектор, строивший готический собор, пытался по мере сил устроить земное жилище Бога в соответствии с высшими законами пропорциональности и красоты».
Кладбище
А теперь поговорим о кладбище, ради которого все и писалось. А писалось так много по причине того, что городское кладбище входит в архитектурный ансамбль собора или храма и оно отнюдь не выносилось за скобки всеми теми, кто строил все это великолепие.
Начнем с того, что кладбище было значительно меньше современных или античных. Самое известное из средневековых мест захоронения — кладбище при церкви Невинноубиенных, то самое, на котором в романе «Королева Марго» Александра Дюма неожиданно расцвел боярышник. Это известное и одно из крупнейших кладбищ было всего сто двадцать метров в длину при шестидесяти метрах в ширину. Обычные же, согласно исследованию Филиппа Арьеса, были и того меньше: примерно двадцать на десять метров.
И давайте остановимся на кладбище Невинноубиенных, ибо оно — средневековое кладбище par excellence — из палаты мер и весов, эталонное. Подберите эпитеты сколь угодно более восторженные и возвышенные и будете правы. И если мы поймем это кладбище, то поймем и все остальные — настолько они похожи на предлагаемый образец. И если бы известного Буншу из фильма «Иван Васильевич меняет профессию» похоронили там, то он бы лежал спокойно, уверенный в том, что все конкурсы на звание дома (вечного дома) высокой культуры быта выиграны заранее и наперед. Это кладбище было настолько популярно, что со временем святыней стала считаться даже его земля, и многие епископы, которые не могли быть там похоронены, просили, чтобы на их гроб кинули хоть горсть той благословенной земли.
Изначально популярность кладбища была связана с его расположением. Это «чрево Парижа», район Les Halles — место на правом берегу Сены, в двух шагах от острова Сите, недалеко от рынка. И само собой разумеется, под сенью церкви Невинноубиенных младенцев, от которой оно и получило название.
Но главное здесь — рынок, который разросся до такой степени, что сначала торговцы начали гулять на территории кладбища, решая свои вопросы, а потом парижане и вовсе сделали его модным променадом, каким впоследствии станет Пале-Рояль. Королю Франции Филиппу-Августу это все покажется страшно неблагочестивым, и он прикажет обнести территорию кладбища трехметровой стеной. А его внук Людовик Святой привезет из очередного похода раку с мощами святого Невинного и подарит ее церкви Невинноубиенных. И так как интересующее нас кладбище — в центре города, то почти два десятка приходов будут хоронить своих мертвых именно там.
Вот они — детали, из которых сложилась популярность кладбища: центр города, отгороженность (характерная, впрочем, для всех подобных мест), мощи чтимого святого, которые привез сюда еще один чтимый святой (к тому же здешний владыка). И что немаловажно — размер сего места. Как я уже писал выше, оно было огромным по средневековым меркам.
