И он рисует пред нашим мысленным взором следующую картину: Одиссей, возвращаясь на родную Итаку, претерпевает череду кризисов, в которых проявляется его, Одиссея, душа. Он может натворить глупостей, поддавшись своим страстям, и тогда погибнет. Но может проявить самообладание, удержать воздушную и легкую душу от первого порыва и тем ее образумить.
Здесь мы видим и отмечаем второй важный момент: душу нужно сберечь, а для этого постоянно образумливать ее, удерживая от порывов страсти. Заметим и то, что речь еще не идет о христианском спасении души, но о сохранении ее.
Чтобы понять, что именно в душе необходимо сохранить, нам нужно оставить Гомера и уделить внимание Гераклиту. Этот философ считал, что Психе — душа — принадлежит Эфиру и божественному огню. Она глубока, и ее границы столь трудно отыскать, что можно считать ее безграничной. Изначально душа рождается из воды, она влажна, холодна и глупа. Но голос разума и божественный Логос зажигают ее, и она становится сухой и горячей, такой, какой ей и должно быть.
Именно этот божественный огонь, столь ярко возгорающийся в моменты кризисов для эллинов, важно удержать и сохранить, так как он имеет божественную природу. И по этой причине он нуждается в особой заботе и разумном с собой обращении.
И, опираясь на представления Гераклита, мы можем сказать, что душа есть некая драгоценность. Драгоценность, требующая времени. А раз она такова, то ее нужно суметь проявить и сберечь. И в этом вопросе эллины были подлинными гениями.
Первым и самым ярким текстом, повествующим о душе и заботе о ней, можно назвать «Первый Алкивиад» — первый диалог Сократа со своим учеником Алкивиадом. Уже одному этому тексту можно посвятить книгу, которая будет лежать на стыке психологии, педагогики, философии и религии, — полидисциплинарный шедевр. Увы, не он сегодня предмет нашего интереса. Могу лишь адресовать вас к трудам Владимира Соловьева и Мишеля Фуко, которые уделили ему должное внимание.
Если говорить коротко, то Сократ, используя метод майевтики (метод спора, где вопросы задаются таким образом, что собеседник сам приходит к искомому ответу), приводит юного ученика к мысли о том, что подлинная забота о себе — не забота об имуществе или о теле, а забота именно о душе, которая выражается в кризисном повелении Аполлона, гласящем: «Познай себя». И в этом кризисе проявляется душа — и как результат познания, и как предмет заботы.
Требование познать себя, к которому человек отнесся серьезно, порождает нешуточную внутреннюю работу и такое же сопротивление. Как сопротивление самого человека (ведь ему в целом неплохо жилось), так и сопротивление людей вокруг, которые обязательно не поймут. Ибо, по Гераклиту, у большинства людей мокрые души, которые не слышат слов оракула в Дельфах, того самого, что призывает заботиться о себе. И люди эти впадают в ярость, когда слышат голос Логоса. И что с этим делать? Платон полагает, что подлинная забота о себе, о своей душе, — исключительно элитарная практика. Она для тех, кто может себе позволить общаться лишь с такими же людьми, предаваясь атлетике тела и аскезе духа. Демокрит избирает одиночество, говоря, что и один для него тысяча, если он наилучший. Свое слово здесь скажут и стремившиеся пробудить всех киники, бывшие бичом античных нравов, и стоики, и эпикурейцы.
Но некоего единого и сильного ответа не предложит ни одна из философских школ.
И в эту интеллектуальную картину эпохи, которую мы обрисовали очень крупными мазками, входит христианство. Да, Гомеру, Гесиоду и Платону стоило бы посвятить тома, но мы успокоим свою совесть тем, что люди лучшие, чем мы, уже это сделали. Наша же задача — описать то представление о душе, которое могло сформироваться у святого Амвросия благодаря его классическому образованию. И на какую почву легли его христианские представления.
У нас могут спросить, почему мы не остановились лишь на представлениях поздней Античности и не сказали больше о Платоне и Аристотеле, а разворачивали свое повествование от Гомера. Дело в особенностях образования той далекой эпохи: не было одного правильного и неоспоримого ответа на вопрос из учебника. Как и самого учебника. Были поэтические произведения разных авторов и трактаты различных философов, с которыми человек знакомился, пока получал образование.
Итак, христианство. Христианская традиция еще со времен Ветхого Завета утверждает единство человека во всей его полноте, то есть и души, и тела, и духа, и сердца. В первой главе Книги Бытия мы читаем: «И сотворил Бог человека по образу Своему, по образу Божию сотворил его; мужчину и женщину создал их». Обратим внимание, что здесь нет отдельного описания сотворения тела и отдельного описания вдыхания души, которые есть у эллинов. Человек создан цельно. И это важно, так как это серьезно отличает библейскую концепцию от того, что нам поведали афиняне.
Сотворение Адама
Мастер Жана де Мандевиля, ок. 1360–1370 гг. The J. Paul Getty Museum, Los Angeles, Ms. 1, v1 (84.MA.40.1), fol. 6v
Но хоть человек и создан цельно и все в нем хорошо, иудеи видели в нем разные части. Интересующая нас душа обозначена разными словами. Она и nefesh — душа в совокупности всех ее проявлений, и ruah — дух. Но давайте рассмотрим эти слова немного подробнее.
Nefesh, по меткому замечанию Хёйстада, — само дыхание жизни, так как это слово означает и горло, и гортань — места сосредоточения дыхания и артерий. Места очень важные и очень хрупкие, они вместилище голоса как способности заявить о себе, своих мыслях и желаниях. Желание и вожделение — еще два значения слова nefesh.
Очень важно для миропонимания древнего иудея осознать семантическую близость горла и души. Великий Давид в пятнадцатом псалме пишет: «Возрадовалось сердце мое и возвеселился язык мой, даже и плоть моя успокоилась в уповании». Сразу две важные вещи мы видим здесь: единение языка и сердца для описания души. Это первое. А второе то, что душе вторит плоть. Она не темница души и не противопоставлена ей, как это делает Платон, но созвучна голосу сердца. Этот стих — не единственное у Давида свидетельство указанного единства. В сто первом псалме он пишет о высохших костях своих и иссушенном сердце, а в сто втором он с восторгом поэта восклицает о радости души и всего состава своего.
Ruah — слово очень по смыслу близкое. Оно означает ветер, дух, то, что вдыхает в человека жизнь и животворит его. То, что с голосом и словами выносит сокровенное человека навстречу другим людям. И то, что выносит nefesh человека после смерти, возвращая ее Богу Живому, источнику всякого дыхания и всякой жизни.
Разница между nefesh (душой) и ruah (духом) довольно трудноуловима, но я бы описал ее так: душа есть голос человека. Голос в том смысле, в каком мы говорим о руке человека, его стиле и слоге, разумея под всем этим его неповторимость и оригинальность. Согласно христианскому и иудейскому пониманию Писания, всякий человек создан как Адам: всякий адам (человек) есть Адам (первый человек). То есть каждый человек — единственный в своем роде. Каждый имеет право сказать, что для него создан этот мир. Каждый имеет свой голос. К слову, именно по этой причине Библия так строго относится к убийству: всякий убийца убивает единственного человека, то есть все человечество. Я делаю особый акцент на этом по той причине, что для античного мира это очень нехарактерная мысль: в греко-римской ойкумене есть люди и есть герои, отличные от других тем, что в их венах течет кровь богов, и потому у них всё совсем не как у остальных. Но традиция Писания поднимает до уровня героя всех, даруя право уникального голоса и уникальной жизни каждой душе. И эта уникальность актуализируется посредством ruah — духа, исходящего от Источника всякой жизни.
А вот теперь, с вашего позволения, я свяжу греко-римскую Античность и ее представления о душе с идеей, заложенной в Писании. В первой строке Евангелия от Иоанна сказано: «В начале было Слово». Слово по-гречески Λόγος — тот самый Логос, а на латинском Verbum. Прошу простить за эту сложность, но интеллектуалы той далекой эпохи мыслили часто именно на трех классических языках, и нам важно понимать оттенки смысла ключевых терминов.
