— Вперед! — скомандовал Брежнев.
Советская машина, взревев мотором, ринулась в погоню за немецким бронетранспортером. Тот не успел далеко уйти. Быстроходный М-9 едва не врезался в немецкий «Ханомаг». Выпущенная Брежневым длинная очередь крупнокалиберного пулемета прошила его корму. Бронетранспортер загорелся, окутываясь клубами густого черного дыма.
В это же время в районе командного наблюдательного пункта полка шла еще более ожесточенная схватка. Десяток бойцов и офицеров с двумя бронетранспортерами под руководством гвардии майора Тихонова отбивался от большой группы немцев. Наши боевые машины давили немцев гусеницами, пулеметчики и автоматчики расстреливали их в упор.
В дыму боя сержант Плехов разглядел немца, прицелившегося в майора Тихонова. Сильным рывком сержант бросает майора на землю, и вражеские пули свистят мимо. В следующее мгновение очередь автомата прошивает врага. Все произошло так быстро, что майор не сразу понял, в чем дело, а когда понял, благодарить за спасение было некого — сержант Плехов сражался уже далеко.
Бой достиг кульминационной точки. И вдруг немцы, словно им кто-то дал сигнал, начали почти одновременно бросать оружие на землю и поднимать руки.
4.6. В центральных кварталах
Войска 1-го Белорусского фронта с востока, севера, северо-запада и юго-востока, а войска 1-го Украинского фронта с юга и юго-запада пробивались к центру Берлина — к Рейхстагу, ведя упорные бои за каждый квартал, за каждый дом. По мере приближения к центру города напряжение боев возрастало. Наибольшего ожесточения бои достигли, когда войска генерал-полковника Берзарина вышли к центральной площади Берлина — Александерплац, войска генерал-полковника Кузнецова достигли северных подступов укрепленного района Рейхстага, войска генерал-полковника Чуйкова и танки генерал-полковника танковых войск Катукова форсировали Ландвер-канал, а в южном и юго-западном районах Берлина вели бои танки генерал-полковника танковых войск Рыбалко, двигавшиеся навстречу танкистам генерал-полковника танковых войск Богданова, наступавшим с севера.
Из дневников и писем 28 апреля 1945 г.
Красноармеец Т. Коваль
Еще до Вислы я мечтал сделать артиллерийскую фотопанораму Берлина.
На Висле я удачно сфотографировал весь передний край противника и расшифровал все цели. Когда оборона противника была прорвана, я проверил данные мною цели и установил, что они были точно подавлены. На Одере я дал пять фотопанорам по фронту. Результат еще более воодушевил меня. Мне очень хотелось дать такую панораму, которая помогла бы накрыть все основные огневые средства противника.
Наш командир взвода предупредил меня:
— Смотрите, товарищ Пузырев, приберегите для Берлина самый качественный материал. Там будет очень жарко.
— Есть приберечь! — ответил я, а сам подумал, что можно было и не предупреждать.
Мы со старшим сержантом Мыскиным заранее припасли для Берлина лучшие фотоматериалы и химикаты, а также привели в полный порядок аппаратуру.
И вот мы на окраине Берлина.
Перед решительным ударом по врагу созваны были коммунисты. На вопрос, кто желает драться на улицах Берлина в первых рядах пехоты, все коммунисты выразили желание. А я и говорю командиру взвода:
— Если речь о разведке, то я жду задачи.
Он отвечает:
— Не пойдете же вы на съемку ночью.
— Хорошо бы, — говорю, — скрытно подобраться ночью, а с рассветом приступить к работе.
Но командир взвода решил сначала поговорить об этом с начальником разведки.
Между тем развернуты были на позициях батареи, уже велась пристрелка. Я поинтересовался, куда бьют наши пушки. Командир взвода разъяснил обстановку, и мы поняли, что наша артиллерия уже обстреливает центр Берлина, откуда ведут интенсивный огонь немцы. Как раз удобный момент для разведки панорамной съемкой огневых средств и укреплений противника! и такой момент пришлось упустить…
Но на другой день командир взвода огорчил меня еще больше. Я-то всю ночь не спал, все соображал, откуда и как бы получше сделать съемку. А мне говорят, что наши боевые порядки меняют позиции, переходят поближе к центру. Стало быть, отсюда уже снимать нет надобности. «Что ж, — думаю, — ближе так ближе, еще лучше фотографировать будем». Но в 12 часов дня командир взвода объявил, что наши батареи ведут огонь по целям, которые дали уже с нового рубежа. Съемку же производить нельзя, так как наши все время продвигаются и авиация висит в воздухе. Весь Берлин в огне и дыму, заслоняющем объекты съемки!
Что я мог сделать? «Был в Берлине?» — спросят меня. «Был», — отвечу. — «А какое участие принял в сражении?» Вот тут-то мне и нечего будет ответить… Вдруг появляется командир взвода и поручает мне и двум другим старшим сержантам обследовать только что захваченный нами рубеж обороны противника и дать характеристику работы наших батарей.
Мы отправились. Я рад был хоть этому делу. Приходим — и видим, что наши батареи уже ставят пушки на захваченном рубеже. Вот это была работа! Противник крепко беспокоил батарейцев, но разве можно удержать нашу гвардию! Мы еще выполняли свое задание, а герои-артиллеристы уже производили пристрелку.
Что мы обнаружили? Каждый дом немцы стремились сделать неприступной крепостью. Надо сказать, что укрепили они дома очень основательно. Но точность и сила нашего огня оказались такие, что эти дома были разнесены буквально в куски, а огневые средства противника разгромлены — и не только на позициях, но и на пути отступления. Тут же у орудий валялась перебитая прислуга.
Только теперь моя обида начала униматься. Хоть мне и не пришлось сделать панораму Берлина, все же фрицам легче от этого не стало!
Красноармеец А. Янеяков
Мимо нас нескончаемым потоком шли люди разных народов Европы, освобожденные Красной армией из фашистской неволи. Мы заговорили с группой русских. Среди них оказались французы. Я спросил одного француза:
— Почему вы идете вместе с русскими, разве ваша родина на востоке?
Ему перевели мой вопрос. Он ответил:
— Родина моя на западе, но жизнь ко мне вернулась с востока.
Гвардии ефрейтор Т. Цулукидзе
Вчера в самый разгар боя за один квартал наша батарея получила задачу открыть огонь прямой наводкой по окнам дома, в котором засели немцы, не дававшие штурмовой группе продвигаться вперед. Чтобы выполнить приказ, необходимо было перетащить пушки через простреливаемую улицу. Решено было перекатывать орудия поодиночке на себе. Сосредоточив на противнике огонь всех имевшихся у нас средств, мы выбрали минутку, когда немецкий огонь стал реже, и одним махом перекатили пушки одну за другой.
При каждом орудии было по десять снарядов. Их быстро израсходовали. А как доставить новые боеприпасы? Таскать ящики на себе через простреливаемую улицу — это верная смерть, да и, кроме того, все равно так снаряды не доставишь.
Мы придумали такой способ. Через улицу была переброшена длинная веревка, к ней привязали ящик со снарядами, а сидевшие в укрытии на противоположной стороне улицы перетягивали веревку к себе. Так мы питали батарею все время боя.
Сегодня опыт с веревкой нам пришлось повторить.
Путь к огневым позициям преграждала железнодорожная насыпь, по которой немцы вели ожесточенный огонь. Можно было, правда, попытаться перескочить через полотно на машинах, но насыпь была слишком крутой, чтобы рисковать машинами и пушками.
Тут вот и вспомнили, как накануне мы таскали снаряды через улицу веревкой. Почему бы не перетащить подобным образом и пушки? Так и сделали. Конец веревки, к которой была привязана пушка, перебрасывался через насыпь, а стрелки, находившиеся по ту сторону полотна, дружно взявшись за другой конец, перетаскивали орудие на свою сторону.
