Наш командир старший лейтенант Тележенко приказал мне с группой бойцов проверить два квартала. Через эти кварталы только что, не задерживаясь, прошла наша пехота и вышла на одну из центральных улиц.
Мы двинулись.
Проверили первый квартал и ничего не обнаружили.
Затем по одному быстро пересекли переулок и сосредоточились в подъезде разбитого дома второго квартала.
Я шел первым. За мной на определенной дистанции шли бойцы. Впереди громоздились груды кирпича. То здесь, то там высились пустые стены, готовые рухнуть от малейшего содрогания воздуха. Это были еще так недавно громадные дома — и вот все, что от них осталось!
Над нами прошла шестерка «Ильюшиных». Сразу в воздух взлетело несколько ракет. Это наша пехота указывала цель штурмовки.
Лучи солнца изредка пробивались сквозь плотное облако дыма и пыли, скользя по грудам развалин. Я вскинул перед собой свой автомат и начал пробираться.
Слева мне открылся дом, на который я обратил внимание потому, что у него уцелела крыша. Одна стена, обрушившись, обнажила лестницу от первого до последнего этажа. Выбирая, куда ступить, высматривая забитые кучами кирпича норы, ходы в подвалы и укрытия, мы направились к этому полуразрушенному дому.
Осмотревшись, мы решили подойти к единственному входу, который нам был виден. Оставалось только пересечь небольшую кучу кирпича.
Я пригнулся, помогая себе одной рукой, другой поддерживая автомат, и не сводил глаз с входа в дом. Кирпич сорвался у меня из-под ноги, и я на минуту выпустил из виду объект наблюдения. А когда взглянул — увидел, что у входа стоит немец.
Только я схватился за рукоятку затвора, как немец исчез — словно растворился в темноватом квадрате входа. Я хорошо его запомнил. Он был в синей шинели, сильно запыленной, — видимо, попал под обвал. На его маленькой голове была высокая синяя фуражка с белой кокардой. Из-под фуражки торчал острый нос, придавая что-то крысиное его лицу.
Это был офицер. Значит, там есть еще кто-нибудь.
— Бегом за мной! — скомандовал я, подбежал к входу, бросил туда гранату и последовал за нею.
От взрыва поднялась густая пыль, и я, вскочив на площадку, чуть не кубарем покатился вниз по лесенке. Поднявшись на ноги, я увидел рядом своих молодцов; они попали сюда таким же порядком — и впереди всех старший сержант Григорий Иванович Костыря, молодой донбассовец.
Мы наскоро осмотрелись. Оказалось, что попали на небольшой двор-колодец, плотно окруженный тремя корпусами дома. Я приказал в подвалы не ходить, а осмотреть квартиры. Люди разошлись.
В этот момент пуля свистнула у меня над головой и ударилась в стену. Я укрылся в какой-то комнате. Подумал, где могут быть фрицы и откуда они в меня стреляли.
Вернулись бойцы и сообщили, что в квартирах нет никого, но в подвале слышен топот кованых сапог.
Вход в подвал простреливал снайпер через арку, он же стрелял в меня. Не прошло и 5 минут, как уже три снайпера простреливали двор через арку. Они ранили сержанта Полтавца и старшего сержанта Алексеева.
Я поручил немецких снайперов ефрейтору Романенко. Он взял два фаустпатрона, забрался на третий этаж. Раздались два выстрела, и взрывы двух фаустпатронов слились в один продолжительный. В ту же минуту я забросал подвал гранатами. И вот из пыли вырисовывается знакомая фигура немца-крысы. Вслед один за другим вышли девять немцев и бросили к нашим ногам свое вооружение, довольно сильное: фаустпатроны, противотанковые гранаты, пистолеты, карабины и автоматы.
Мы не спрашивали их, зачем они остались в подвале, отправили в штаб батальона и доложили, что задание выполнено, квартал проверен надежно.
Гвардии старший лейтенант У. Ким. С напильником на огневой
Ночью немцы произвели артиллерийский налет на наши огневые позиции. Загорелся дом — один из двух уцелевших здесь каким-то чудом. А я только что собрался поспать в подвале этого дома! Мне как начальнику мастерской нашей минометной батареи пришлось очень много поработать, и спать хотелось смертельно.
Но разве до сна тут было? Я вышел из подвала. Во втором этаже уже хозяйничал огонь. Машина, стоявшая в воротах, тоже загорелась. Шофер Калягин не успел даже ее отвести — второй снаряд угодил прямо в стоявшую на машине бочку с бензином, и она запылала.
Надо было уходить со двора. Но в это время в машине начали рваться мины. Мне и двум бойцам пришлось снова спуститься в подвал и просидеть там с полчаса, пока происходили взрывы. Потом мы снова вышли во двор. Теперь уже пылал весь дом. Я никогда раньше не думал, что каменный дом может так гореть! Как выбраться из этого ада? Дом горел с трех сторон, с четвертой — высокий брандмауэр без единой щели.
Вдруг я увидел, что отбежавший в сторону боец энергично машет нам рукой. Голоса его не было слышно в шуме пожара. Мы подбежали к нему и увидели, что одна комната в первом этаже, хоть и полна дыма, но еще не горит. Рассудив, что за этой комнатой есть другая, с выходом на улицу, мы недолго думая влезли в окно. Ощупью по коридору, утопая в горячем пепле, мы действительно выбрались на улицу как раз в тот момент, когда над нашими головами загорелись стропила и начал рушиться потолок.
Свежий воздух, ветер, как хорошо дышать… Но надо искать новое пристанище. Разрушенных домов было сколько угодно, и я заночевал в одном из них. Думал, что теперь меня и пушками не разбудить, однако рано утром проснулся без всяких пушек. Словно толкнул кто-то.
Я поднялся, вышел на улицу и направился на огневые позиции тяжелых минометов. Там все было спокойно. Вчерашний наш приют уже догорал. Минометы стреляли каждые 2–3 минуты. Рядом слышалась трескотня автоматов. Время от времени над головой, будоража воздух, проносился вражеский снаряд и оглушительно взрывался неподалеку.
Осмотрев минометы, я собрался было заняться завтраком. Но тут прибежал боец из первой легкой батареи. Она стояла квартала на три впереди, рядом со стрелковым батальоном, который мы поддерживали.
Взволнованный, разгоряченный бегом, красноармеец доложил:
— Товарищ старший лейтенант, у нас миномет не работает, — и добавил: — Идемте, пожалуйста, скорее!
Так как мастера мои уже были разосланы, пришлось идти самому. Я торопливо собрался, взял сумку с инструментом, и мы пошли.
Без особенных препятствий пробрались мы к батарее. У миномета третьего расчета не работал подъемный механизм. С помощью командира расчета я разобрал миномет. Оказалось, что была несколько изогнута направляющая втулка ходового винта. Ее надо было немного подпилить.
В это время ко мне подошел командир второго взвода лейтенант Игнатьев.
— Скоро атака, — сказал он, — ведь мы поддерживаем пехоту. Уж вы постарайтесь… поскорее…
Железо упорствовало. Визга под напильником не было слышно, но я знал, что визжит, по тому, как идет инструмент. А управиться надо было как можно скорее, ведь и думать нельзя, что атака начнется, а орудие будет вне строя!
Когда такая мысль гложет мозг, то не замечаешь ничего вокруг. Рядом разорвался снаряд, меня бросило на землю, подымаюсь, а мысль все та же: «Успеть бы только».
Снова вздрогнула земля, снова, обгоняя друг друга, проносятся осколки. И опять, опять взрывы, осколки — явный артиллерийский налет, который как-то ощущаю, но не осмысливаю, потому что поглощен работой.
Налет прекратился. Засуетились минометные расчеты. И сразу же команда:
— Огонь!
Рявкнули пять минометов. «Эх, не успел! — мелькнуло в голове. — Но вот и конец. Готово. Теперь собрать бы побыстрей».
— Огонь!
Гайки завинчены. Винт идет совсем свободно,
— Расчет — к орудию!
— Огонь!
На сей раз стреляет вся шестерка. Темп огня нарастает. Там, где-то за домами, гремит «ура», врываясь в хор минометов.
Пехота пошла. А когда я вернулся к тяжелым минометам, там уже все готовились к переходу.
— Наши еще два квартала заняли, — сказал мне адъютант, бежавший в штаб.
