Воспоминания участников штурма Берлина - Криворучко Александр

Старший лейтенант Ю. Мартынов. Во втором эшелоне

Памятной ночью 26 апреля наш батальон перешагнул Шпрее и расположился у здания берлинской обсерватории. Гул артиллерии доносился издалека. Это значит, что бои идут уже в центре Берлина. Нам обидно, что мы не там, а топчемся у порога города — во втором эшелоне, и, может быть, нам вообще не придется принимать участия в этих боях. А ведь многие в батальоне припрятали за бортом шинели неведомо где добытый заветный кусок красной материи, в тайной надежде первыми взобраться на крышу Рейхстага. Зависть к первому эшелону вползает в наши души, и мы довольно понуро проводим отдых.

Но вот все пришло в движение. Приказано подниматься и проверить боеготовность. Старшина Марочкин вертится волчком, чтобы побыстрее раздать боепитание. Мои связисты хлопочут у аппаратов — одни старательно прозванивают, протирают капсюли микрофонов, другие сгружают с брички неприкосновенный резерв отборного кабеля, который мы специально берегли для Берлина.

Батальон получил задачу, двигаясь в северо-западном направлении между Шпрее и Ландвер-каналом, очищать кварталы, по которым уже прошел первый эшелон. Мы двинулись ночью. Но горящие здания, точно гигантские факелы, освещают нам путь, и света столько, что я свободно прочел табличку на одном из перекрестков: «Нойе Якобштрассе».

Наступаем безостановочно. У нас уже большой опыт уличных боев. Особенно многому нас научил успешный бой у Одера, в городке Гросс-Нойендорф. Бойцы идут быстро, уверенно, умело маневрируют, когда из зияющих провалов домов вдруг начинают щелкать пули.

Нам, связистам, стоит большого физического напряжения обеспечивать в этом непрерывном наступлении постоянную связь между комбатом и ротами. Работаем мы перекатами: две команды разматывают нитку вслед за командиром наступающей роты, третья подматывает освободившийся хвост линии. Всю эту ночь командир батальона майор Ковалевский не выпускал из рук микротелефонную трубку — то ему приходилось умерять пыл зарвавшегося вперед командира роты старшего лейтенанта Торадзе, то, наоборот, надо было подтолкнуть несколько медлительного командира другой роты капитана Пугача.

К 12 часам следующего дня комбат уже охрипшим голосом докладывал штабу полка, что задача выполнена, батальон прочесал на своем пути каждый дом — от подвала до мансарды — и закрепился в квартале Риттерштрассе. К этому времени КП батальона обосновался под аркой ворот какой-то фабрики, верхние этажи которой горели. Роты же продолжали продвигаться дальше к центру, и телефонист то и дело сообщал, что Пугач и Торадзе «переменили квартиру».

Чем ближе к центру, тем сопротивление врага сильнее. Хозяйство Ковалевского разрастается. Батальону приданы почти все виды боевой техники: самоходные пушки, мощные танки, минометы, артиллерийские орудия таких калибров, каких мы никогда раньше в батальоне не видели. Значительно усложнилась и наша работа связистов. Все приданные части тянули за собой кабель, и только опытный связист мог разобраться в этой густой разноцветной паутине проводов, что связывали штаб батальона с боевыми порядками пехоты, позициями артиллеристов, вышестоящими штабами, соседями и т. п. Круглые сутки телефонисты перекликались, корректировали огонь, запрашивали и докладывали обстановку, требовали боеприпасы, проверяли исправность линий.

За эти дни мы воочию убедились, как важна бесперебойная телефонная связь, когда бои ведутся на улицах, да еще застроенных огромными домами. Здесь командиру никакой бинокль не поможет — за развалинами и в дыму пожарищ даже на близком расстоянии нельзя увидеть свои боевые порядки. Для взаимодействия пехоты с приданными частями использовались ракеты, но для руководства штурмовыми группами самым надежным средством связи оказывался телефон. Все наше внимание было поэтому направлено на то, чтобы ни на одну минуту не прерывалась телефонная связь. Нас было немного, и от всех нас требовалась особая изворотливость, мастерство, мужество и, наконец, выносливость. Телефонистам приходилось по нескольку суток не отходить от телефона, под обстрелом устанавливать связь.

Мне запомнился один из моих бойцов, жизнерадостный украинец Ваня Ангелов. Из всех домов бьют пулеметы, а Ваня Ангелов с катушкой за плечами идет по берлинской улице, словно не слышит свиста пуль, как будто он не на поле боя, а в своем селе спешит на вечеринку.

В дни лагерной учебы мы основательно отрабатывали все темы учебной программы, относящиеся к организации связи в наступлении, продумывали все возможные варианты. Надо мной даже подшучивали в батальоне: «Ну, сегодня какой вариант у тебя — номер семь, что ли?»

Между тем «варианты» эти весьма пригодились нам здесь, в Берлине. Мне, командиру, радостно было видеть, как мои бойцы быстро ориентировались в любых сложных обстоятельствах, находили новые «варианты». Однажды в напряженный момент боя, когда под прикрытием танков наша пехота перебегала через простреливаемый перекресток в следующий квартал, связь по телефону внезапно оборвалась. На линию стремглав выбежал младший сержант Владимир Абаза, и через несколько минут в телефонной трубке послышался шорох — ротная станция ответила на вызов. Запыхавшийся Абаза доложил мне:

— Наш танк развернулся на перекрестке, оборвал линию и утащил гусеницами метров сто кабеля.

Возвращаться за кабелем, чтобы сделать вставку, — ушло бы много времени. Абаза увидел провод, свешивавшийся со столбов городской телефонной сети, и вставка в нашу линию была готова.

В другом месте «фаустник» целил в танк, но угодил рядом, взрыв раскромсал в куски провод, лежавший поперек улицы. На линию к месту повреждения прибежали навстречу друг другу два связиста. Как соединить концы кабеля, оставшиеся на противоположных тротуарах, если даже мышь не проскользнет живой по улице под этим ливнем огня, как перехитрить немца? Абаза быстро распустил висевший у него на поясе моток кабеля, привязал к нему обломок кирпича и подал знак товарищу, что был на той стороне улицы: «Лови». И через минуту линия связи была восстановлена. Этот метод вскоре широко распространился среди связистов.

Прославился у нас старший сержант Карим Ярулин, кавалер ордена Славы, лучше других умевший находить лазейки в бесконечных лабиринтах подвалов и подземных ходов, которые тянулись на целые кварталы. Когда Ярулин прокладывал связь, ведя команду по проверенным лазейкам, мы за линию были спокойны.

Хорошим экзаменом для всего батальона и для нас, связистов, был один из последних дней штурма — 29 апреля.

Подвал, где расположился штаб батальона, ходуном ходил от взрывов. На улице был, что называется, кромешный ад: грохот выстрелов самоходных пушек, разрывы «фаустов» трескотня рвущихся в огне патронов, оставшихся в домах, откуда выскочили немцы…

Связь с ротами и штабом полка прерывалась чуть ли не каждые 10 минут. Провода наших линий горели, их рвали гусеницы танков, взрывные волны… Сотни метров кабеля ушло на устранение повреждений, на вставки, на устройство обходных линий…

Вдруг с оглушительным грохотом рухнул верх здания, в подвале которого обосновались командир батальона и его штаб. От дыма и едкой гари стало трудно дышать, языки пламени уже лизали деревянную обшивку входа в подвал. Прогорел потолок, грозя обвалиться нам на голову.

Майор Ковалевский отдал приказ своему штабу и находившимся у него в резерве минометчикам выбираться из подвала. Очередь связистов была последней. Мы не могли уйти, не сняв провода, так как весь резерв его исчерпался. Дорог был каждый метр кабеля. В то же время надо было немедленно развертывать новый КП… а людей — раз-два и обчелся… Сейчас кажется просто невероятным, как это мы успели все это сделать и подвал не стал для нас крематорием. Когда последний связист выполз с катушкой кабеля из подвала, защищая рукой глаза от нестерпимого жара, дом рухнул, и к небу взметнулся огромный столб дыма с огнем.

Так шли дни в непрерывном движении, в жестоких боях. Уже не одну центральную улицу Берлина очистил от гитлеровцев наш батальон, и давно никто не думал о том, что он во втором эшелоне.