Стать нижней - Унин Игорь

«А я бы задал вам ещё пару вопросов, месье Унин».

А вы кто? Может, читатель, который был интерактивен всегда, ещё до изобретения письменности? И которому нас и читать не надо, потому что мы собраны по его чертежу? Мы начинаем писать, когда вы начинаете водить нашей рукой. До этого мы только делаем вид, что пишем. Только зачем мне отвечать вам? Если всё про меня ясно, говорите тогда, что считаете нужным.

«Вы очень высоко забрали. Таких откровений явно не заслуживаете. Я — дух того, о ком вы часто думаете и кого цитируете».

«Да неужели сам маркиз?!»

«А кого вы ожидали — Папу римского?»

«Ну нет. Его меньше всего».

«К вашим услугам. Правда, ненадолго».

«То голоса из будущего, то из прошлого. Что-то я увлёкся. Надо пойти коньяку выпить».

«А я не из прошлого — я из настоящего. Буду жить вечно, я бессмертен. Мой дух витает над Землёй. И если думаете, что я не в курсе происходящего, то не впадайте в заблуждение. Я всегда жадно потреблял информацию. В своём узилище читал больше, чем писал. У меня даже свой театр в Бастилии был. В ваш просвещённый век к благородным узникам совести относятся как к скоту. А в наше время приличное было отношение к достойным людям. Мои тюремщики прекрасно понимали, кто я, и меня уважали. Говорили по секрету, что сам Людовик с моих книг себе копии заказывал! Большой, знаете ли, был развратник, любил с молоденькими поразвлекаться. Впрочем, ваш Иван Грозный тоже много чего вытворял. Мне приносили много книг. Когда люди перестают читать, они перестают мыслить. Не моё, это Дидро сказал. Вы читали Дидро?»

«Нет».

«Потому что то, о чём он писал, давно устарело. Достаточно про него одной странички в справочнике, и студенты — якобы будущие философы — вызубрят несколько строк, бездумно повторят их, как заморские птицы попугаи, и получат отличную оценку. А меня читают просто так, не из-под палки, наряду со всякими бестселлерами. Спустя два с половиной века! Должен ли я жаловаться на судьбу?»

«Вы знаете слово “бестселлер”»?

«Я прекрасно владею всеми современными вам языками мира. У меня в распоряжении бесконечное количество времени, а способность любопытствовать и постигать новое я не утратил. Я в курсе всех событий… А Вольтер? Читали вы Вольтера?»

«Тоже нет».

«Если во всём мире в ваше время и наберётся несколько тысяч человек, которым положено читать Вольтера, включая переводчиков и корректоров, то уже много. За деньги читают. Пылящиеся на полках книги. Вы тут изволили вспомнить жуткую казнь Дамьена. И знаете что отписал “самый просвещённый ум Европы” вашей императрице Екатерине? “Это закономерный итог поступка”! Жесточайшая казнь за царапину. Вот она, вершина лицемерия! Вы тут Казанову цитировали. Он к человеческой сути поближе будет, нежели напыщенный пустослов Вольтер. Лукавый итальянец Джакомо прекрасно объяснил, как подобное зрелище стимулирует атавистические сексуальные чувства. Я ведь тоже ничего не придумал. Просто правдиво описал, что видел вокруг, столь же конкретно, как Казанова. Без всякого лицемерия. А меня потомки оскорбили. Надо же, назвать моим именем то, против чего я всю жизнь боролся! Я не садист — я либертин. Вы понимаете разницу?»

«Конечно».

«Тогда и объясните вашим читателям».

«Мои читатели интерактивные и по определению умные, они сами могут это для себя определить».

«Что-то не больно определяют или думать не хотят. Вот, казалось бы, великий мыслитель Шопенгауэр сказал: “Человек — единственное животное, которое причиняет другим боль, не имея при этом никакой другой цели”. Господин трудов моих не читал? У меня всё объяснено».

«Каждый видит что-то для себя. Кто-то выуживает из ваших произведений известные описания, а рассуждений вообще не читает. Одна очень образованная дама так резюмировала ваше творчество: “На что только не пускается человек, у которого не стоит”».

«Пусть. Значит, она так видит. А если кто-то и садист, то это Робеспьер. У него не руки — вся душа в крови! Он убивал невинных людей сотнями. Абсолютно невинных. Радовался казням, всегда их смаковал. Как говорят о таких немецкие психиатры — Lustmord. Parfait. И — что же? В вашей стране где только нет улицы его имени! И в Петербурге, и в Красноярске, и в Нижнем Новгороде, и ещё много где. Хорошо хоть в Париже улицы Робеспьера нет — ума хватило. Вы бы видели, как ликовал Париж, когда ему отрубили голову! Он убивал, а я… Честно могу признаться: спасал тогда жизни людей от безумия, когда волею Судьбы был руководителем секции Пик. А где справедливость? Людовика хотя бы поцарапали, он повод имел. Нет, люди помнят убийц, люди чтят их. Они прикрываются их именами, когда убивают сами. Им так не страшно. Он убивал, и мы тоже убьём».

«Если б не революция, вам никогда не выйти из Бастилии. И ваши сочинения никогда бы не увидели свет».

«Что мои сочинения? Лучшие из них мой сынок, подлец, разрешил сжечь. Преступление перед человечеством совершил, нет ему прощенья!»

«Да вы успокойтесь, месье маркиз. Вам уже отдали должное».

«Ещё бы! Мои произведения до сих пор в мягких обложках продают в киосках по всему миру; да и у вас, кстати, тоже. Ни один человек не будет даже листать Вольтера, если ему не заплатить! Тоже мне, величайший… Писатель — не тот, кто пишет, а тот, кого читают! И ищут ответы на конкретные вопросы, которые ставит жизнь. Читают простые люди, именно они — мера истины. А книги сильных мира сего, но никчемных, оказываются в забвении. “По плодам их узнаете их. Собирают ли с терновника виноград или с репейника смоквы?” — так, кажется, в Евангелии от Матфея?»

«Хорошо. Но ведь вы мне явились не для того, чтобы обсуждать Вольтера и Робеспьера. Вас что-то заинтересовало из того, что написал я?»

«Кто сказал, что писали вы?! Не написали бы вы — написал бы кто-нибудь ещё. Вам ведь знакомо понятие ноосферы, в которой вы всего лишь один незначительный элемент. Рассказ начали с того, что взвесь разрозненных мыслей и фактов, содержащихся в коллективном бессознательном, собирается в лужи. Но что-то должно собраться и в капли вполне разумных строк. Если в точке, где происходит конденсация, температура чуть ниже, чем “средняя по больнице”, как вы любите выражаться. Капли слов способны наполнить стакан для жаждущих именно этого напитка. Вы ведь про стакан писали? А тому, кто хочет пить, не важно, полупустой стакан или наполовину полный… Я явился, потому что мне кажется, что вы хотели бы сказать что-то ещё».

«Признаться, да. Основной идеей было понять, куда движется мир и какое место в нем занимает Тема. Очень интересно узнать уровень среднего лицемерия по конкретному обществу и в данный исторический момент при оценке индивидами наличия в них самих той или иной сексуальной девиации различной степени выраженности. Только вряд ли возможно получить объективно значимые результаты, на сегодняшний день точного инструментария нет ни у профессиональных психиатров, ни у социологов».

«Ваши симулякры совсем не для психиатров. Это больше схемы для нейросети. Она выдаст в скором времени модель, и ваш коэффициент прекрасно посчитают. Может, и вашим именем назовут — коэффициент Унина. Людей всего-то семь миллиардов. Просчитать такое количество вариантов при ваших вычислительных возможностях — раз плюнуть. К тому же всех считать и не надо, достаточно делать выборки с каждого этноса… Как видите, я знаю, что такое нейросеть. Я, между прочим, прекрасно разбираюсь в идеях, которые высказывали антропологи и психоаналитики, ценю Макса Шелера, Эрика Эриксона и в особенности Ричарда Докинза».

«Использовать нейросеть для такой незначительной темы…»

«Незначительной? От вас не ожидал. Вы на очень частном примере рассматриваете элемент глобальной проблемы. На протяжении всей прошедшей и последующей истории всегда были и будут верхние и нижние, как вы изволите их называть… Основная забота верхних в любой стране — чтобы нижние, не имеющие всех благ, которыми обладают элиты, и перспектив их обрести, были тем не менее счастливы и не устраивали революций. Только обрести счастье предлагается уже при достижении минимального уровня выживаемости, что сложно и требует разъяснительной работы. А без успешного разъяснения до нижних — неважно, в какой стране — периодически доходит, что город Солнца им никакой не светит и дальше может быть хуже. Одной из целей социальных верхних на протяжении всей истории было вводить ограничения в виде моральных императивов. И не было для них ничего более приятного глазу и умиротворяющего, чем стройные ряды политически грамотных и морально устойчивых нижних. Человек, неустойчивый в морали, скорее всего, неустойчив в Вере, и в принципе незаконопослушен. Верхним всегда было лень подробно копаться в психике нижних, поэтому они ориентировались на внешние маркёры, которые можно отследить. И самонадеянно пропускали революционную ситуацию. Но это было раньше.