Зачем мы видим сны. Преобразующая сила осознанных сновидений - Робб Элис

Мы поговорили о том, как я нашла Серену, замершую в судороге, и подумала, что она мертва. Мы решили, что я боялась неспособности рассказать о чем-то важном — что Хилари Клинтон или страна в опасности, какую-нибудь историю или правду о работе писателя. Затем Марк попросил одну из моих подруг снова прочесть мне описание сна; пока она читала, я вспоминала все, что говорили присутствующие. Наконец, вся группа обсудила вклад каждого и включила в новую интерпретацию те идеи, которые я считала достойными внимания. Мы делились своими взглядами на политику, рассказывали о родителях, о домах, в которых прошло наше детство, и я не только чувствовала близость ко всем, с кем анализировала свой сон, но и лучше понимала свое сновидение, а также реальные заботы и тревоги, которые могли лежать в его основе. Группа внимательных неспециалистов может добиться большего, чем один психотерапевт. Разные члены группы обращают внимание на разные аспекты смысла — одни умеют замечать эхо семейных драм, другие фокусируются на политических вопросах или гендерных проблемах. Согласие обсудить свои сновидения в группе может мотивировать человека на запоминание снов. «Главная причина, почему в индустриальных обществах люди не помнят сновидений, состоит в отсутствии благоприятного эмоционального и социального контекста, — писал Джереми Тейлор. — Мой более чем двадцатилетний опыт свидетельствует, что как только создается такой контекст (скажем, курсы по психологии сна или групповые занятия по анализу сновидений), то обычно преодолевается даже самая стойкая неспособность запоминать сны» [410].

Одно из самых печальных последствий презрения нашей культуры к сновидениям — убеждение, что обсуждать сны скучно. В обществе, которое по-прежнему рассматривает сновидения как нечто несерьезное, рассказ о них считается в лучшем случае бессмысленным, а в худшем — эгоистичным. Люди опасаются, что, делясь своими снами, они могут случайно раскрыть какой-нибудь стыдный невроз или необычное желание; одна из самых живучих — хотя и наименее популярных — теорий Фрейда говорит, что большинство сновидений отражают бессознательные эротические желания. Если кто-то говорит: «Вы мне сегодня снились», это по-прежнему воспринимается как намек.

Когда Шейн Маккорристайн, специалист по современной британской истории, изучал английские полицейские рапорты XIX века, его поразило количество описаний снов: и свидетели, и жертвы, казалось, считали своим долгом рассказать полиции и коронерам о том, что они предчувствовали преступление или смерть в своих снах. Рассказ о своем сне, отмечал он, был способом создать «социальную связь между беззащитным человеком и властями». Однако описания сновидений начали исчезать из протоколов допросов и газетных материалов в 1920-х гг., и Маккорристайн винил в этом Фрейда: «Теории Фрейда распространялись, меняя отношения людей к миру сновидений. Снов все больше стали стесняться» [411]. Их могли истолковать как симптомы скрытого невроза или сексуального извращения.

По прошествии столетия принято считать, что сны не могут быть предметом вежливой беседы. В 2018 г. на сайте журнала New Yorker Дэн Пипенбринг начал рецензию на книгу «Сны страдающего бессонницей» (Insomniac Dreams) — об эксперименте Набокова со сновидениями — с извинений перед читателями за выбранную тему. «Сны скучны. В списке нудных тем для разговора они находятся где-то между пятидневным прогнозом погоды и гольфом» [412]. («Редактор никогда не называл мои описания снов скучными», — сказал мне Пипенбринг.) Несколькими годами раньше продюсер Сана Кениг посвятила целую радиопередачу из серии This American Life описанию семи тем, о которых не следует спрашивать известных людей [413]. Сновидения стоят в этом списке под четвертым номером, сразу за менструацией. В газете Guardian британский писатель Чарли Брукер утверждал, что когда он слушает рассказы о сновидениях, то представляет «будущее, в котором история закончена, лицо перестало говорить, а тело исчезло» [414]. Романист Майкл Шейбон писал в New York Review of Books, что в его доме за завтраком запрещено обсуждать сны, и называл их неподходящей темой для разговора: они никогда не кончаются, они искажаются при пересказе и, что самое главное, они плохи с литературной точки зрения [415]. Когда я объясняю тему своей книги, люди часто выражают симпатию. «Наверное, все хотят поделиться своими снами, — сочувственно кивают они. — Это так скучно».

«Тем, кто рассказывает свои сны, приходится преодолевать несколько главных препятствий», — сказал литературовед Джеймс Фелан, когда я спросила его, есть ли в сновидениях нечто такое, что делает их пересказ скучным [416]. «Истории о реальных событиях интересны потому, что они в определенном смысле «достойны пересказа»: предполагается, что в данной истории есть нечто такое, что выделяет ее из обычных, не стоящих упоминания событий». Главное действующее лицо может столкнуться с опасностью, усвоить важный урок или увидеть что-то прекрасное. Но в сновидениях «может произойти все что угодно, и это значит, что к ним не применим критерий “обычное — необычное”, который мы используем для реальных событий, и становится непонятно, достойна ли данная история пересказа». Другая проблема заключается в том, что в сновидении не действует логика, которую мы ожидаем от хорошей истории. «Зачастую рассказчик пытается правдиво воспроизвести последовательность событий во сне. Но такая правдивость обычно означает отсутствие причинно-следственной связи, что, как правило, лишает историю последовательности, а такое отсутствие означает плохую историю. Если рассказ о моем дне скучен, причина в изобилии не имеющих значения подробностей, а правдивое изложение сна скучно из-за изобилия случайностей».

Кроме того, людям сложно увлечься чужим сном. Вы не делаете никакой ставки — с самого начала известно, что история заканчивается тем, что рассказчик целым и невредимым просыпается в своей постели. «Рассказчик сна имеет дело со слушателем, которому по определению безразлична эта история, поскольку это сон рассказчика, а слушатель воспринимает ее как нечто эгоистичное и, скорее всего, раздражающее, — говорит Элисон Бут, английский профессор из Университета Вирджинии, специалист по теории нарратива. — Как нам представить себя на месте сновидца, когда мы слушаем описание сна? В случае художественной литературы правило номер один гласит, что читатель имеет полное право поставить себя в центр повествования/вообразить себя главным героем» [417].

Возможно, у представителей западной культуры просто не хватает практики; возможно, они не знают, как нужно рассказывать сны. Нежелание обсуждать сновидения — это культурный феномен, причем относительно недавний. Вполне вероятно, существует эволюционная причина, почему мы стремимся рассказывать о своих снах. Если мозг пытается выявить слабые ассоциации, которые могут представлять ценность, то «он должен быть очень терпелив, — говорит Роберт Стикголд. — Возможно, этот процесс настройки механизма ассоциация-усиление — скажем, “Обрати внимание на эту ассоциацию, которую я обнаружил” — продолжается в состоянии бодрствования, и вы хотите, чтобы все остальные обратили на это внимание» [418].

Наши предки догадывались, что обсуждение снов — пересказ их друзьям в непринужденной беседе, анализ в специальных группах или даже описание их в интернете незнакомым людям — способно усилить их пользу. Чем активнее мы встраиваем сновидения в свою жизнь, тем легче нам их вспоминать. А обсуждение снов способно сблизить людей; это способствует разговору на чувствительные или неприятные темы во время лечения, а также доверительным беседам между друзьями. Социальный психолог Джеймс Пеннебейкер, который несколько десятилетий изучает психологическое влияние скрытности, выяснил, что, если делиться своими трудностями с другими, они кажутся не такими уж непреодолимыми. Жертвы насилия чаще страдают от физических и психологических проблем, если не рассказывают о своих травмах, утверждает психолог Мег Джей в своей книге о неблагополучном детстве [419]. Скрытность делает их подверженными самым разным болезням, «от язвы, простуды и головной боли до рака и повышенного кровяного давления», — пишет Джей. По мнению Пеннебейкера, «отсутствие откровенного обсуждения с другими может быть более травматичным, чем само событие» [420].