Зачем мы видим сны. Преобразующая сила осознанных сновидений - Робб Элис

«Поначалу я стеснялась делиться своим сном, — впоследствии вспоминала С. — Никого из членов группы я не знала, а рассказывать нужно было что-то глубоко личное. Иногда рассказывать сон — это как демонстрировать грязное белье, но волновалась я зря — все реагировали искренне и серьезно относились к процессу».

Будь это ее сон, сказала Джо, она бы радовалась первой сцене — прогулке по незнакомой деревне, но была бы недовольна вмешательством родственников. Кто-то другой расстроился оттого, что всегда был пассажиром, а не водителем. И только когда своими ассоциациями поделилась третья женщина, С. поняла то, что теперь кажется ей очевидным. «В этом сновидении у меня не было власти, я чувствовала себя беспомощной. Но увидела это только после подсказки». Она испытала облегчение, когда наконец поняла, какое чувство преобладало в ее сне, и применила знание, полученное в группе по работе со сновидениями, ко всей своей жизни. «Я многое поняла об отношениях в семье, она может быть агрессивной и ограничивать меня. Обсуждение этого сна подтвердило правильность моего вывода. Я стала осознавать, до какой степени чувствовала себя связанной. Затем я стала тренироваться говорить “нет” (не испытывая чувства вины), а также не становиться жертвой обстоятельств».

«Я часто вижу сны и обычно помню их еще несколько дней, — рассказывала мне Джо. — У меня бывают ночные кошмары и бессонница. Мир сновидений — это важная часть меня, необходимая для моей эмоциональной жизни, которую я привыкла переживать в одиночестве. Сделать нечто противоположное — очень необычно, но также чрезвычайно продуктивно».

«Существуют формула и правила, которые регулируют всю эту откровенность, но не омертвляют ее, — объясняет Мойра. — Это очень личное. Такие разговоры возможны только с возлюбленным или с матерью».

10. Контроль

Возможности, которые я описывала выше (репетиция реальной жизни, генерация новых идей, смягчение эмоций, формирование близости), могут быть реализованы с помощью обычных снов. Эволюционные и когнитивные функции сновидения не зависят от его осознанности.

Но у людей, которые научатся осознанным сновидениям, эти возможности могут усилиться. Тот, кто овладеет техникой осознанных сновидений, может видеть сны о конкретных проблемах, искать ответы или догадки, переживать катарсис и исследовать глубины подсознания. Такие люди способны победить ночные кошмары и вызвать запоминающиеся, заполненные положительными эмоциями сновидения.

И все это дополняется чистым удовольствием от осознанного сновидения. Просто удивительно, до какой степени похожи рассказы людей об их первом осознанном сновидении, о первом переходе в это уникальное состояние сознания. Силясь описать свои ощущения, люди с трудом подбирают слова, прибегая к клише и бессмысленным формулировкам; осознанные сновидения «гиперреальны», они «более реальны, чем реальность». «Дверная ручка — это дверная ручка» — так резюмировал эти попытки писатель Стив Волк, страдавший от ночных кошмаров, пока не научился видеть осознанные сны.

«И пока ты сам не ощутишь вкус подобного переживания, дорогой читатель, — подтрунивал больше ста лет назад Фредерик ван Эден, голландский психиатр, сам видевший осознанные сновидения, — ты не сможешь представить мою радость, когда я просыпаюсь и понимаю… что я ходил, внимательно наблюдал и думал, думал глубоко и ясно, помнил и осознавал, в том таинственном, удивительном и обманчивом мире, недоступном органам чувств» [431]. В осознанном сновидении сознание на время как бы покидает тело, не подчиняясь обычным законам физики.

С тех пор как в Перу я прочла книгу Стивена Лабержа, меня время от времени посещали осознанные сновидения, но я не могла предсказать, когда они придут; я ленилась проводить тесты на реальность и не всегда находила время для медитации. Сон я считала драгоценностью — о том, чтобы разбудить себя посреди ночи, не могло быть и речи. Но чем больше я узнавала о возможностях осознанных сновидений, тем сильнее мне хотелось научиться вызывать их по своему желанию. И я захотела учиться у самого Лабержа.

Жарким и влажным сентябрьским днем я прилетела в крошечный гавайский аэропорт Хило, чтобы встретиться с уже собиравшейся здесь группой. Мои товарищи, энтузиасты осознанных сновидений, узнавали друг друга без особого труда; только они робко бродили по аэропорту, растрепанные, встревоженные, не до конца понимающие, во что они ввязались. Я присоединилась к ним, и мы стали ждать автобуса, истощив запасы безвкусной сувенирной лавки с дешевыми гирляндами и бирюзовыми толстовками, знакомясь друг с другом и обмениваясь своими историями.

«Вы раньше видели осознанные сновидения?» — спросил невысокий энергичный мужчина, не тратя времени на любезности. Его льняная рубашка загадочным образом не была мятой; он выглядел так, словно заблудился по дороге на деловую встречу. Преподавательница йоги с телефоном в руках сосредоточенно отправляла в Instagram фотографии пальм за парковкой аэропорта. Высокий сухопарый мужчина с легким русским акцентом и чисто выбритым черепом, казалось, засыпает стоя.

Разговор уже начал угасать, когда подъехал микроавтобус до реабилитационного центра «Калани». Из него вышла жизнерадостная молодая женщина и рассадила нас по местам. За час, который понадобился, чтобы добраться до места, Натали не умолкала ни на секунду. Я узнала, что она приезжала в «Калани» два года назад, полагая, что это будет краткий отдых от офисной работы, но с тех пор нашла для себя на Гавайях новую жизнь.

«Люди приезжают сюда, погруженные в себя», — обращалась Натали к группе, по большей части хранившей молчание, некоторые еще не пришли в себя после двенадцатичасового перелета. Она обещала, что к концу нашего пребывания мы все изменимся. Мы станем «такими открытыми». Мы станем «другими людьми».

В «Калани» работают в основном добровольцы, которые живут в палатках и посменно готовят, стирают, ухаживают за садом, обслуживая друг друга и гостей, которые приезжают для того, чтобы практиковаться в йоге, свободных танцах, игре на укулеле или осознанных сновидениях. Кто-то работает здесь несколько месяцев, во время академического отпуска или путешествия, другие остаются на долгие годы, чередуя смены в «Калани» с обычной работой на материке, чтобы заработать деньги.

Час, проведенный с Натали, стал удачным переходом в полное погружение в сверхъестественный, до предела насыщенный эмоциями мир «Калани». По территории бродили дикие кабаны, а по стенам карабкались ярко-зеленые гекконы. Суровые волонтеры в банданах или соломенных шляпах бормотали себе под нос мантры или дремали в гамаках — для них произнести «Я тебя люблю» или «Ты красивая» было так же просто, как «Доброе утро».

Весь район Пуна издавна притягивал мятущиеся души и служил убежищем для пилигримов, бегущих от стрессов современной жизни. Здесь было обилие коммун хиппи и интернациональных общин. Так называемые пунатики — дреды, рваная одежда — бродили по пляжам с черным песком и нежились в горячих источниках с сигаретой в зубах.

Натали показала мне мою комнату — простое, похожее на общежитие помещение со слащавыми пасторальными картинами на стене и несколькими предметами плетеной мебели. Главным источником света была одна голая лампочка под потолком, но на ночь электричество отключалось. Я побродила по комнате при свете крошечного фонарика на брелоке, легла и отключилась.

Утром, отдернув тонкие занавески, я впервые по-настоящему рассмотрела место, в котором оказалась. Из окна были видны пышные пальмы и высокая тропическая трава, покрытая свежей росой. Моя первая мысль — это ожившая заставка с компьютерного монитора.

Не думаю, что мне когда-нибудь приходилось быть в составе такой разношерстной во всех отношениях группы. Кто-то прилетел из Лондона или Австралии, кто-то — с Восточного побережья или с самих Гавайев. Один мужчина откладывал пенсию и отказался от самой серьезной статьи расходов — марихуаны, чтобы наскрести денег на курс обучения; кому-то путешествие оплатили родители. Среди нас были женщины чуть за двадцать, выглядевшие так, словно только что сошли с подиума, на котором демонстрировали одежду для отдыха — с неисчерпаемым гардеробом из сарафанов и саронгов на день и накидок и шалей — на вечер. А у пожилого мужчины, похоже, имелись только рубашки с тропическим рисунком. Некоторые даже не слышали о Стивене Лаберже, другие уже много лет поклонялись ему, наизусть знали его книги и технику вызова сознательных сновидений. У одних ни разу не было сознательных сновидений, другие видели их всю жизнь. Если и было у этих людей что-то общее, то это знание литературы о предсмертном опыте и экстрасенсорном восприятии.