Разница умолчаний (СИ) - Каляева Яна

Лера знала, что должна состояться. В родительской семье она получала безусловную любовь — а значит, во взрослой жизни ей необходим новый источник безусловной любви, иначе все окажется невыносимо и бессмысленно.

В итоге все сложилось как нельзя лучше — хотя мало ли она наделала глупостей? Во взрослую студенческую жизнь Лера вступала с ожиданием большой любви — не сомневаясь, что важнее быть ничего не может. И любовь не замедлила нагрянуть: первокурсницу Леру предпочел легиону млеющих от него девиц Костян, самый крутой парень на факультете.

Вся общага замирала, когда он подъезжал к корпусу на своем сверкающем чоппере и останавливался именно под ее, Леры, окном. Он не скупился ни на цветы, ни на шампанское, ни на красивые жесты. Мощная фигура, длинные волосы, прищур глаз — все излучало уверенность и силу. Ничего подобного не было у обычных парней — тех, кто в отношениях просчитывал каждый шаг, опасаясь оказаться использованным, и как огня боялся отказов. Костян же выглядел как человек, которому не отказывала ни одна женщина. Лера каталась с ним по ночам, всем телом чувствуя растворенную в воздухе влагу, стонала и выгибалась в красивом, словно в кино, сексе. Иногда ей становилось любопытно, отчего недосягаемо крутой Костян среди всех выбрал именно ее?

Лера не была ни самой красивой, ни самой яркой, ни даже самой интересной на потоке; мало внимания уделяла внешности, носила джинсы и худи, редко красилась, волосы оставила натурального русого цвета. Зато была веселой и оживленной, со всеми дружила, вела занятия по хастлу в студенческом клубе. Лишь намного позже она поняла, что, пожалуй, выделяло ее тогда среди сокурсниц: особое самоощущение благополучной, защищенной, выросшей в полной семье девочки, обожаемой папиной дочки. Только оно дает ту спокойную, ровную и безусловную уверенность в себе, которой другие тщетно пытаются добиться марафонами, аутотренингами и отчаянными тратами на одежду и косметику. Лера просто знала, что заслуживает безусловной любви и нуждается в ней, поэтому должна ее получить.

Отношения с Костяном стремительно подошли к кульминации: однажды ночью он позвонил и, прорываясь через помехи, отрывисто сообщил что-то страшное. У Леры в голове все перемешалось: подстава, бандиты, наезд. Только она, любимая и единственная, могла спасти Костяна — нужно было срочно раздобыть всего каких-то сто тысяч… Прорыдав от страха за возлюбленного до утра, Лера позвонила маме — нутром чуяла, что отец не поведется. Маме удалось что-то сбивчиво наврать, и вот Лера стала лучшей женщиной на свете — не только объектом безусловного поклонения, но и спасительницей. Однако червячок сомнения где-то внутри засел, разве что невероятным сексом удавалось подавить его — но лишь на время. Когда месяц спустя ночной звонок повторился, и прозвучало уже «кредит возьми, срочно» — Лера повесила трубку и заблокировала контакт, под знаком которого прожила полгода.

Не то чтоб Лера была раздавлена, глубоко травмирована, разочарована в людях; но с той ночи в ней поселилось смутное подспудное ощущение, будто что-то идет не так. Веселая студенческая жизнь шла своей чередой — но чувство, что самое важное Лера упускает, постепенно нарастало.

Не сказать, что после Костяна Лера чуралась мужчин. Со второго по пятый курс у нее было два романа — с доцентом соседнего факультета и с одногруппником. Оба развивались по сходным сценариям: ухаживания, встречи, постепенное преодоление отчуждения, первые неловкие поцелуи, совместные походы в театры, музеи и магазины… С доцентом даже дошло до койки, там он оказался в целом не так уж плох — и все-таки никакого сравнения с адреналиновым самцом Костяном. Оба романа со временем угасли так же вяло, как начинались и развивались — встречались без восторга, расставались без печали. Любви не было — ни с какой стороны. На пятом курсе к Лере стал возвращаться детский страх, что самого важного в ее жизни так и не произойдет; она никогда не встретит своего человека, не пройдет с ним через радости и горести, не обустроит дом, не родит и не вырастит детей. Останется невостребованным на брачном рынке товаром, старой девой, пустоцветом. Тень будущего одиночества накрывала ее, как холод от морозильных полок в супермаркете.

И тогда на первое занятие последней Лериной группы по хастлу пришел третьекурсник Роман Голубев — о, тогда их двухлетняя разница в возрасте казалась почти скандальной. Неловкий, застенчивый, с хорошей теплой улыбкой, он влюбился в Леру всепоглощающе, истово, всем сердцем и всей душой. И Лера, чувствовавшая себя пресыщенной, опытной и уже почти разочарованной в мужчинах, сделала шаг навстречу этой любви, открылась ей, безусловно ее приняла. Вырастила в себе ответное чувство, как экзотический саженец в скудной почве. Потому что жизнь без любви была невозможно, мучительно, невыносимо пуста.

***

Для Романа Лера сделалась точкой опоры, любовь к ней — рычагом, позволившим перевернуть жизнь и выковать себя таким, каким он всегда хотел быть, но не решался. Отец ушел из семьи, когда Роме было три года, и мать всю жизнь явно и неявно обвиняла в этом сына-астматика — болезненного, капризного, тусклого, совершенно не премиального ребенка, который не мог выйти из дома без ингалятора. Более качественного отпрыска отец не бросил бы, что и доказал, когда завел нового сына от женщины, с которой прожил потом до старости. Рома же вырос затюканным, нелюбимым и твердо знающим, что жизнь без особых провалов — лучшее, на что он может рассчитывать. Школу, впрочем, закончил с золотой медалью — не стоило расстраивать маму еще и четверками в аттестате, будто ей мало того, что сын у нее в целом получился такой неудачный.

Роман с легкостью поступил на мехмат, и успехи в учебе стали своего рода компенсацией за чужеродность всего остального мира — за праздник жизни, на котором астматику Роме места не было. В сторону развеселых компаний со смеющимися девчонками он не смотрел — знал заранее, что его, такого никчемного, отвергнут и высмеют. Друг у него завелся лишь один — Леха Андрюшков, да и то, наверное, потому, что только Рома соглашался выслушивать его бесконечные желчные тирады. Андрюшков, однако, не пренебрегал студенческими тусовками и затащил Романа в секцию настольных игр, куда иногда приходили и девушки. Среда с формальными правилами сглаживала неловкость, и Рома чувствовал себя довольно уверенно, когда объяснял другим механики игр, порядок хода и выигрышные стратегии — то, в чем здорово разбирался сам. С одной из частых посетительниц секции, полной и неряшливой, но умной и ироничной девушкой, у Ромы завязались почти приятельские отношения, и он уже подумывал пригласить ее как-нибудь на кофе. Она выглядела такой же неуверенной в себе и невостребованной, как сам Рома, поэтому казалась достаточно надежным вариантом.

И тогда на секцию заглянула Лера — и изменила все.

Лера пришла не играть, только занесла однокурснику одолженную зарядку. Это, в общем-то, оказалось к лучшему — едва ли Рома смог бы тогда связать хоть пару слов. Но Лера улыбнулась — наверное, всем, но Роме показалось, что ему одному — и сказала:

— Привет.

На ее лицо упал свет, которому вроде и неоткуда было взяться в этом заставленном коробками с играми гиковском закутке. Она была такая простая, такая естественная, такая ладная, от нее веяло настоящей живой жизнью, о какой Рома боялся даже мечтать. Лера отдала зарядку, еще раз улыбнулась в пространство и ушла. Роме показалось, что стало темнее, и он понял с удивившей его самого ясностью, что просто не может позволить этому свету покинуть его жизнь навсегда.

Вечером он переступил через себя и впервые в жизни пошел в спортзал. На другой день болели все мышцы — даже те, о существовании которых он не подозревал — но парадоксальным образом Рома почувствовал себя лучше. Записался в парикмахерскую подороже, где его голове придали приличную форму, а не просто избавили от лохм. Купил новую толстовку. Почистил ботинки. Все это оказалось совсем не так сложно, как выглядело, пока жизнь проходила по маршруту учебный корпус — общага — закуток настольщиков и никаких других целей в ней не намечалось.