Пробуждение 7.
Огонь с небес.
Глава 1
Улицы
Колобанов проснулся от того, что кто-то тряс его за плечо. Не сильно осторожно, как трясут человека, который может и по морде дать спросонья. Разумная предосторожность. Он действительно мог.
— Товарищ капитан. Товарищ капитан, вас к телефону.
Он открыл глаза. Над ним склонился Никифоров — механик-водитель, лицо серое от недосыпа, под глазами мешки. Впрочем, у всех сейчас такие лица. Двенадцатый день войны, а кажется двенадцатый год.
— Который час?
— Пять сорок, товарищ капитан.
Пять сорок. Значит, поспал часа три. Роскошь, если вдуматься. Колобанов сел на нарах, потёр лицо ладонями. Подвал пах сыростью, кирпичной пылью и чем-то кислым. Их временный КП располагался в бывшем овощехранилище при каком-то заводе. Название завода он не помнил. Да и какая разница. Минск за последние дни превратился в город без названий: улицы стали просто «та, где сгоревший трамвай» или «та, где воронка у фонтана».
Телефон стоял в углу, на перевёрнутом ящике. Провод уходил куда-то вверх, в дыру в потолке, и Колобанов знал, что там, наверху, связист Петров сидит у катушки и молится всем богам, чтобы очередной снаряд не перебил линию. Боги пока слушали, линия работала. Чудо, в общем-то.
— Колобанов у аппарата.
Голос на том конце был незнакомый. Штабной, судя по интонации та особая смесь усталости и раздражения, которая появляется у людей, передающих приказы, которые сами считают безумными.
— Капитан, говорит полковник Сидоренко, штаб обороны города. Немцы прорвались через промзону на северо-западе. Вышли к заводу «Коммунар». За ним жилые кварталы, улица Ворошилова, площадь Свободы. Понимаете, что это значит?
Колобанов понимал. Площадь Свободы это центр. Если немцы дойдут город будет разрезан пополам.
— Сколько их?
— По данным наблюдателей до двух рот пехоты на бронетранспортёрах и танковый взвод. «Тройки», возможно, «четвёрки». Точнее сказать не могу, связь с передовым постом потеряна.
Потеряна. Хорошее слово. Мягкое такое. На самом деле — пост уничтожен, люди мертвы, и «связь» теперь только с тем светом.
— Что от меня требуется?
Пауза. Короткая, но заметная. Полковник набирал воздух.
— Остановить их. Не пустить дальше завода. Выиграть время.
— Какими силами?
— Вашими. Четыре КВ. Рота пехоты капитана Егорова. Это всё, что есть.
Колобанов помолчал. Четыре танка против танкового взвода — нормально, КВ против «троек» это даже не бой, это избиение. Но рота пехоты против двух рот уже хуже. И «выиграть время» это формулировка, которая обычно означает «погибнуть, но не сразу».
— Понял. Выдвигаемся.
— Капитан. — Голос полковника изменился. Стал человечнее, что ли. — Там эвакуация последних колонн идёт. Раненые, штабные документы. Если немцы прорвутся всё это попадёт к ним. Вы понимаете?
— Понимаю, товарищ полковник. Не прорвутся.
Он положил трубку и несколько секунд стоял неподвижно. Четыре КВ. Рота пехоты. Два километра до центра. Всё просто, если подумать. Не пустить значит, не пустить. Сложные задачи он любил меньше.
— Никифоров!
— Здесь, товарищ капитан.
— Буди экипажи. Всех. Выдвигаемся через пятнадцать минут.
Никифоров исчез быстро, бесшумно. Колобанов натянул комбинезон провонявший маслом, порохом и собственным потом, застегнул ремень, проверил кобуру. ТТ на месте, магазин полный. Не то чтобы пистолет сильно поможет, если придётся вылезать из горящего танка, но привычка есть привычка.
Он вышел во двор. Точнее, в то, что осталось от двора: кирпичные стены, полуразрушенные, с дырами от снарядов; бетонный пол, засыпанный битым стеклом; и четыре громады КВ-1, стоящие в ряд, как спящие слоны. Серо-зелёные, приземистые, с характерными башнями, похожими на перевёрнутые кастрюли. Красивые машины. Смертельно красивые — для тех, кто окажется перед их пушками.
Экипажи уже возились у танков. Колобанов знал каждого не по именам даже, по движениям, по силуэтам. Вон Усов, его наводчик, высокий, сутулый, с вечно прищуренными глазами; он целился так, будто лично ненавидел каждую мишень. Вон Родин, заряжающий, широкий, молчаливый, руки как лопаты; снаряд в казённик он отправлял одним движением, без суеты. Кисельков, радист, самый молодой, двадцать лет, и лицо ещё не задубело, как у остальных; он смотрел на войну с тем удивлением, которое потом проходит, а потом вспоминается как что-то почти детское.
— Товарищ капитан! — Это Сергеев, командир второго танка. Невысокий, плотный, с обветренным лицом и голосом, который, казалось, натёрли наждаком. — Что случилось?
— Немцы прорвались. Идут к центру. Мы их останавливаем.
Сергеев кивнул. Не спросил «как» или «сколько их». Хороший командир — тот, кто не задаёт лишних вопросов.
— Усов! — крикнул Колобанов. — Сколько снарядов?
— Сорок два бронебойных, двадцать осколочных, товарищ капитан!
— Хватит?
Усов показал зубы. Улыбкой это было трудно назвать.
— Хватит, если не мазать.
— Тогда не мажь.
Они выехали через десять минут раньше, чем планировал. Колобанов шёл первым, за ним Сергеев, потом Усович и Ласточкин. Пехота капитана Егорова сто двадцать человек с ППШ, винтовками и гранатами двигалась следом, на двух грузовиках и пешком. Егоров, седой, с перебитым носом, который делал его похожим на битого жизнью боксёра, ехал на подножке первого грузовика и курил папиросу так, будто это было последнее, что ему осталось в жизни. Может так и было.
Минск в пять утра выглядел как декорация к фильму о конце света. Улицы пустые, ни души; окна выбиты, ставни болтаются на петлях; стены в выбоинах от осколков. Кое-где горело не сильно, тлело, как угли в потухшем костре. Дым стелился по мостовой, и КВ шёл сквозь него, как корабль сквозь туман.
Они проехали мимо сгоревшего трамвая — вагон лежал на боку, красная краска облупилась, стёкла вытекли. Мимо воронки от бомбы, в которой стояла вода — мутная, радужная от бензина. Мимо баррикады из мешков с песком, за которой никого не было то ли ушли, то ли погибли. Город умирал, и Колобанов видел это смерть в каждой детали.
На перекрёстке Ворошилова и Первомайской он остановил колонну. Вылез из люка, огляделся. Хорошее место. Улица прямая, широкая, метров пятнадцать; по бокам дома, четырёх- и пятиэтажные, с подворотнями и подвалами. Триста метров просматриваются насквозь. Справа остов сгоревшего дома, одни стены; слева баррикада из трамвайных вагонов, кто-то строил её вчера или позавчера. Если встать здесь — немцам придётся идти прямо на него, в лоб. А лоб КВ — сто миллиметров брони. Пробить такое из «тройки» невозможно. Физически невозможно. Он это знал, и немцы это знали, и от этого знания война становилась чуть-чуть понятнее.
— Сергеев! Встаёшь рядом, справа. Усович и Ласточкин в пятидесяти метрах за нами, прикрываете фланги.
Сергеев кивнул, полез обратно в люк. Его КВ заурчал, развернулся, занял позицию.
— Егоров!
Капитан пехоты подбежал — пригибаясь по привычке, хотя пока не стреляли.
— Слушаю, товарищ капитан.
— Пехоту — в подвалы и подворотни. Автоматчиков — вперёд, к баррикаде. Если немцы попрут пехотой через дворы это ваша работа. Танки — моя.
— Понял.
Егоров убежал, раздавая команды. Его люди рассыпались по улице серые фигуры, ныряющие в подворотни, занимающие позиции. Колобанов проводил их взглядом. Сто двадцать человек. У каждого — имя, семья, мать где-нибудь в деревне под Рязанью или в коммуналке на Выборгской стороне. Через час часть из них будет мертва. Он это знал, и они это знали, и всё равно делали свою работу, потому что другого способа остановить врага не было.
Он залез обратно в танк. Люк закрылся с глухим лязгом, отрезая его от мира. Внутри было тесно, жарко, пахло маслом, порохом и железом. Привычные запахи. Запахи войны.
