Огонь с небес (СИ) - Смирнов Роман

— Усов, готов?

— Всегда готов, товарищ капитан. — Наводчик сидел у прицела, глаз прижат к окуляру. — Жду клиентов.

— Никифоров?

— Мотор в порядке, ходовая в порядке. Готов.

— Родин?

— Бронебойный в стволе. Остальное под рукой.

— Кисельков?

— Связь есть, товарищ капитан. Сергеев, Усович, Ласточкин — все на частоте.

Колобанов кивнул, хотя никто не видел. Экипаж готов. Танк готов. Он сам — тоже готов, насколько вообще можно быть готовым к тому, что сейчас начнётся.

Время на войне ведёт себя странно. Иногда оно несётся так, что не успеваешь вдохнуть между событиями. Иногда растягивается, как жвачка, и минута становится часом. Сейчас было второе. Колобанов сидел в командирском кресле, смотрел в перископ, и секунды падали, как капли из протекающего крана.

Шесть ноль пять. Шесть десять. Шесть пятнадцать. Ничего. Пустая улица, дым, утренний свет — серый, мутный, без солнца. Шесть двадцать…

— Товарищ капитан. — Голос Кисселькова. — Сергеев докладывает: слышит моторы. С северо-запада.

Колобанов прислушался. Ничего. Потом да, еле слышно, на грани восприятия рокот. Низкий, утробный, знакомый. Танковые дизели. Много.

— Всем готовность. Огонь по моей команде.

Он приник к перископу. Улица Ворошилова, прямая, как стрела. В конце поворот, за ним завод «Коммунар». Оттуда они придут. И они пришли.

Первая «тройка» выползла из-за угла медленно, осторожно — командир высунулся из люка, оглядывался. Серая машина с крестом на башне, короткоствольная 50-миллиметровая пушка, приплюснутый корпус. Рабочая лошадка вермахта.

За первой вторая. Третья. Четвёртая. Выстраивались в колонну, неторопливо, уверенно. Командир первого танка что-то говорил в ларингофон, жестикулировал. Показывал вперёд — на улицу Ворошилова. На КВ Колобанова, который стоял в трёхстах метрах, серый на сером фоне, почти невидимый в утреннем дыму.

Пять танков. Шесть. Семь. Колонна двинулась вперёд. Не быстро километров пятнадцать в час, городская скорость. За танками — бронетранспортёры, полугусеничные, с пехотой в кузовах. Автоматчики, Колобанов видел короткие стволы MP-40, торчащие над бортами.

Двести пятьдесят метров. Двести.

— Усов. Первый танк. В лоб.

— Вижу. — Голос наводчика был спокоен, почти ленив. — Дистанция сто восемьдесят. Готов.

Сто пятьдесят.

— Огонь.

КВ дёрнулся от выстрела. Грохот — оглушительный даже через шлемофон. Снаряд ушёл, Колобанов не видел его, но видел результат: вспышка на лобовой броне «тройки», искры, дым. Танк замер, будто споткнулся. Башня дёрнулась, пушка задралась вверх. Из щелей повалил чёрный дым.

— Есть! — Усов, без эмоций, как будто в тире попал в десятку.

— Родин, бронебойный!

— Есть бронебойный!

Лязг затвора, глухой удар — снаряд в казённике.

Вторая «тройка» остановилась. Колобанов видел, как командир исчез в люке — нырнул, захлопнул крышку. Башня повернулась, пушка искала цель. Нашла. Вспышка, грохот — снаряд ударил в лобовую броню КВ.

И ничего не произошло. Колобанов почувствовал удар как будто кто-то ударил кувалдой по корпусу. Звон, вибрация, запах горячего металла. Но броня держала. Сто миллиметров против пятидесяти — это даже не бой, это издевательство.

— Усов, второй.

— Понял.

Выстрел. Попадание. Вторая «тройка» — вспышка, дым, пламя из люков.

Третья «тройка» пыталась сдать назад, но упёрлась в четвёртую. Заклинило. Колобанов почти засмеялся — почти, потому что смеяться на войне он разучился ещё под Халхин-Голом. Но ситуация была… комичная. Немцы влезли в бутылку, и он был пробкой.

— Третий. Четвёртый. Работаем.

Выстрел. Попадание. Выстрел. Попадание.

Улица превращалась в ад. Горящие танки, дым, крики. Немецкая пехота сыпалась из бронетранспортёров, залегала, стреляла — но куда стрелять? В танк, который не пробить? Пули щёлкали по броне КВ, как горох, и Колобанов слышал эти щелчки, и в них было что-то почти уютное. Как дождь по крыше.

— Товарищ капитан! — Кисельков. — Сергеев докладывает: пехота пошла через дворы. Справа.

Правильно. Немцы поняли, что в лоб не пройти. Значит, попробуют обойти. Стандартная тактика — танки отвлекают, пехота заходит с флангов, закидывает гранатами, выкуривает экипаж.

— Егорову передай: его выход. Пусть встретит.

Где-то справа затрещали автоматы. ППШ против MP-40 — звук разный, узнаваемый. ППШ чаще, злее. MP-40 глуше, размереннее. Потом гранаты, глухие хлопки, крики. Пехота Егорова встречала гостей.

Колобанов вернулся к своей работе. Пятый танк. Попытался развернуться, уйти и подставил борт. Ошибка. Усов не прощал ошибок. Выстрел,снаряд вошёл в борт, за башней, там, где тоньше всего. Вспышка. Боекомплект сдетонировал, башню сорвало с погона, подбросило вверх, она упала на мостовую с грохотом, который был слышен даже сквозь рёв мотора.

Шестой. Седьмой. Восьмой. Улица горела. Дым стал таким густым, что перископ почти ничего не показывал — только силуэты, тени, вспышки. Колобанов стрелял на вспышки. Усов не мазал.

— Товарищ капитан! Снарядов двадцать три!

Половина. Хорошо, что немцы не бесконечны.

Девятый танк — «четвёрка», Panzer IV, крупнее и опаснее, с длинноствольной пушкой. Колобанов увидел её слишком поздно — она выползла из переулка справа, там, где не ждали. Башня уже поворачивалась, пушка смотрела прямо на него.

(Все же Panzer IV читается привычнее чем Панзер 4)

— Никифоров, назад!

КВ дёрнулся. Снаряд «четвёрки» ударил в лобовую броню — ближе, чем предыдущие, угол острее. Колобанов почувствовал удар, сильнее, чем раньше. Что-то лязгнуло, посыпалось. Но броня держала.

— Усов!

— Вижу!

Выстрел. Попадание — в башню, сбоку. «Четвёрка» замерла, задымила, но не загорелась. Экипаж полез наружу из люков, как тараканы из щелей. Кисельков открыл огонь из курсового пулемёта. Короткая очередь, потом ещё одна. Тараканы перестали двигаться.

— Десять, — сказал Усов. — Или одиннадцать, я сбился.

— Одиннадцать. — Колобанов считал. Профессиональная привычка.

Связь ожила — голос Сергеева, хриплый, возбуждённый:

— Командир, у меня гусеницу порвало! Снаряд попал в ленивец. Стою, но двигаться не могу.

— Стреляй с места. Пехота прикроет.

— Понял!

— Сколько у тебя?

— Двоих положил. «Тройки», обе.

Тринадцать. Тринадцать танков на двоих он и Сергеев. Усович и Ласточкин держали фланги, стреляли меньше.

Бой продолжался. Колобанов потерял счёт времени минуты слились в одну бесконечную ленту, состоящую из выстрелов, попаданий, команд, ударов по броне. Немцы лезли и лезли, как муравьи на сахар, и он давил их одного за другим, и конца этому не было видно.

А потом он увидел её. Зенитка. 88-миллиметровая, на крестообразном лафете, с длинным тонким стволом. Её выкатывали на прямую наводку четверо расчёта, в касках, пригибаясь. Выкатили, развернули, опустили ствол. Полтора километра. Далеко для танковой пушки, но для «ахт-ахт» — рабочая дистанция.

 ^{8.8 cm FlaK 37 В музее зенитной артиллерии Туусула, Финляндия. Применялось три модификации FlaK 18/36/37.}

— Никифоров, назад! Быстро!

КВ попятился — медленно, неуклюже. Зенитка выстрелила — Колобанов увидел вспышку, услышал свист. Снаряд прошёл мимо, ударил в стену дома за ними. Кирпичи брызнули во все стороны.

— Товарищ капитан! — Кисельков. — Ласточкин!

Колобанов глянул в перископ. КВ Ласточкина стоял в пятидесяти метрах позади, прикрывая левый фланг. Стоял — и горел. Из башни валил дым, чёрный, густой. Люк механика открылся, кто-то полез наружу — полез и упал, и лежал на броне, и одежда на нём горела.

— Ласточкин, ответь! Ласточкин!

Тишина. Только треск пламени и далёкий грохот зенитки.

Колобанов сглотнул. Четверо. Ласточкин, его наводчик, заряжающий, радист. Четверо мгновенно, одним снарядом. Восемьдесят восемь миллиметров пробивали КВ в лоб. Он это знал теоретически. Теперь знал практически.