Рассвет русского царства. Книга 9
Глава 1
Я развернулся к замершим на холме новгородским дружинникам. В моих руках всё еще была окровавленная сабля.
— Сдавайтесь! — уставшим голосом сказал я. — После того, как война будет закончена, вы будете отпущены по домам с честью. Это моё слово. Вы показали сегодня, что значит русский дух. Незачем больше лить кровь!
Среди оставшихся в живых новгородцев началось движение. Наконец, вперед вышел, судя по богатому доспеху, кто-то из командиров. Он обвел взглядом поле боя, усеянное телами, посмотрел на обезглавленного Борецкого и медленно разжал пальцы. Его сабля первой со звоном упала на землю.
— Бросай оружие, братья! — выкрикнул он.
Вслед за ним железо полетело на траву со всех сторон. После чего мои воины подошли к новгородцам и стали связывать им руки.
Я подозвал Семёна, который уже был рядом, приказал.
— Проследи, чтобы их не грабили. Доспехи и оружие собрать, пометить, чьё. Я обещал, что после войны всё вернем. Так и будет. Проследи лично, чтобы наши не растащили трофеи по кустам.
Он кивнул и тут же отправился раздавать приказы.
Примерно через полчаса на поле прибыл тесть. Андрей Фёдорович выглядел воодушевленным, он улыбался, похлопывая меня по плечу так, что я едва не падал на раненую ногу.
— Ну, Дмитрий! Ну мне и послал Бог зятя, — гремел он. — Ну, порадовал! Быстрая победа, воистину быстрая!
Я кивнул, принимая поздравления. Вскоре рядом с нами стали собираться воеводы, и не тратя времени я поручил им самое важное сейчас дело.
— Приказываю начать разбирать раненых. В первую очередь оказывайте помощь нашим. Но и новгородцев не обделяйте. Тех, кто может на ногах стоять, велю заставить помогать своим же, пусть таскают воду, перевязывают. Разместить их подальше от нашего основного лагеря и выставить усиленные караулы, чтобы под шумок не разбежались.
Это дело взяли на себя Бледные, отец и сын, тогда как другим надлежало отправиться по лесам отловить беглецов. Третьим было поручено выставить охранение, а четвертым разбить лагерь уже на этом берегу.
После чего я доковылял до лежанки рядом с толстым дубом, где меня уже ждал Матвей.
— Ты знаешь, что делать, — сказал я, прислоняясь спиной к дубу.
— Да, господин, — ответил он и споро принялся за работу.
Когда он снял пропитанные кровью лоскуты и начал промывать рану солевым раствором, я едва не взвыл. Соль обжигала плоть так, что в глазах заплясали искры. Грязи там было полно… река, ил, ткань, грязь, пот… Я сжал руки стараясь не выдать своей боли перед подчиненными.
— Матвей, не жалей воды, — прошипел я. — Промывай дочиста. Не хватало мне сдохнуть от царапины.
Правда, я не собирался геройствовать и терпеть ненужные муки. И перед тем, как он начал шить, сначала мышцы, а потом и кожу, я жестом приказал подать мне чашку с заранее приготовленным конопляным взваром.
Честно, поначалу думал, что обойдусь и без этого. Но в процессе резко передумал.
Горькое питье быстро разошлось по телу, и пульсирующая боль немного отступила. А ещё через полчаса они перевязали мне ногу чистыми льняными бинтами, и пока я приходил в себя после операции, наблюдал, как мои ученики
работают с остальными.
Вначале они наладили своеобразный «конвейер», быстро сортируя раненых на тех, кому еще можно помочь, и тех, для кого осталась только молитва.
К вечеру, когда основные полки перебрались на этот берег и мой шатёр был окончательно установлен, мне принесли отчет. Общие потери московского войска составили две тысячи триста тринадцать человек убитыми. Около четырех тысяч были ранены, и многие из них не доживут до рассвета. Это были страшные цифры.
Но я также понимал, что если бы не артиллерия, если бы мы пошли в классическую лобовую атаку без огневой поддержки, эти числа были бы в три-четыре раза больше.
Что же касается вражеских потерь, то, по приблизительным подсчетам, на поле Шелони осталось лежать не менее девяти тысяч убитых. Около пяти тысяч сдались в плен, остальные просто растворились в лесах. Дать повторный бой в открытом поле они уже не смогут.
Григорий позвал меня из шатра, когда солнце уже начало клониться к горизонту. Я думал, что он зовёт меня перекусить, но у отца был другой план.
Он подвел ко мне жеребца, трофейного новгородского коня гнедой масти.
— Вот, Митрий, — негромко сказал отец. — Взамен твоего… Прими. Хороший зверь, спокойный под седлом будет.
Я принял поводья молча. К слову, Лёва недавно увёл вместе со своим конём ливонского жеребца на водопой.
— «Пусть будет двое», — подумал я.
Правда, ни один даже самый лучший конь не мог мне заменить Бурана. Я просто не мог сейчас привыкнуть к другому животному.
Тело Бурана по моей просьбе достали из реки. Ратмир лично проследил за этим. Я запретил разделывать его на мясо… это было бы выше моих сил. Поэтому моего верного друга закопали на опушке небольшого лесочка, неподалеку от лагеря. И несколько часов назад я уже сходил туда, опираясь на посох.
Постоял у свежего холмика земли, прощаясь.
* * *
Всю ночь, всё утро и весь следующий бесконечный день мои ученики, Фёдор и Матвей, и ещё пара десятков коновалов превращали берег Шелони в огромную скотобойню. Хотя нет, скотобойня… это слишком чисто.
Повсюду горели костры, на которых в почерневших котлах бурлила вода.
Холопы, которых мы брали для обозной службы, по колено в речной воде полоскали бесконечные полотна льняной ткани, стараясь отстирать густую, уже начавшую подсыхать кровь. Потом сушили их прямо над кострами.
Несмотря на раны, покой мне только снился.
— Дмитрий, — Шуйский возник рядом. — Друг, помоги, — обратился ко мне он. — Там… княжичи. Двое. Совсем плохи, а отцы их уже воют у шатра, того и гляди в драку полезут.
Я подавил желание послать Алексея вместе с его боярскими детьми к чертям в пекло. Но воевода это не только саблей махать… к тому же надо же должников множить.
Опираясь за посох, я дошёл до шатра, где работали Матвей и Федор.
Первый, парень лет семнадцати, лежал на дубовом столе. Его отец, боярин в разодранном кафтане, стоял рядом.
— Уйди, — бросил я ему, не глядя. — Матвей, пальник! Воды!
Я вскрыл его кафтан и понял, что дело дрянь. Копьё вошло под рёбра, наискосок. Внутреннее кровотечение — мой самый страшный враг в этом веке. Парень был без сознания, но я всё равно капнул эфира на ткань и положил на лицо, прикрыв рот и нос парня.
Когда я начал операцию, руки сами собой вспомнили движения, но стоило мне вскрыть брюшину, как оттуда хлынула темная, почти черная кровь.
— Держи здесь! — крикнул я Матвею, пытаясь нащупать источник.
Секунды сливались в минуты. Я рылся в его внутренностях, лихорадочно соображая, что делать. Причиной стала печень… Если бы мне сразу его положили на стол, шанс ещё был бы. А так, то, что он прожил до вечера, вообще чудо. Кровь не останавливалась, заполняя всё пространство.
И меньше чем через минуту он затих.
Впустую потраченное время. Впустую потраченная надежда. Его отец не закричал. Он просто медленно сполз по стенке шатра, закрыв лицо ладонями.
— Следующий, — отрешенно выдавил я, вытирая руки об окровавленный фартук.
Второму повезло больше. Сын боярина из Углича получил болт в живот. Я уже приготовился к худшему, но, когда вскрыл рану, едва не рассмеялся от облегчения. Парень, видимо, так боялся предстоящей битвы, что не смог в рот взять ни куска с самого утра. Кишечник был пуст и, хотя в паре мест болт его зацепил, содержимое не вылилось в брюшную полость.
— Шить будем, — распорядился я. — Матвей, нитку. Спирта лей, не жалей!
Я шил его около часа. Иголка с неприятным звуком протыкала ткани, я аккуратно соединял края разрывов, молясь, чтобы инфекция не сделала то, чего не смог новгородский арбалет. Когда мы закончили и его вынесли на свежий воздух, я просто опустился на землю прямо в шатре.
