Рассвет русского царства. Книга 9 (СИ) - Грехов Тимофей

Закончив с лазаретом, я направился к своему новому скакуну. Это был тот самый конь, на котором я сражался с дружиной Борецкого. Стоило мне вставить ногу в стремя, как он дернулся, всхрапнув и попытавшись укусить меня за колено.

— Ты охренел? — удивился я. — Совсем инстинкт самосохранения потерял?

И конь так выразительно посмотрел на меня, что мне показалось что он услышал угрозу и проникся.

Тем не менее, когда мы поехали, при каждом резком звоне металла конь нервно прядал ушами и косил глазом, норовя резко забрать вправо. Я натянул поводья, заставляя его подчиниться.

Тоска по Бурану кольнула в груди… мой старый конь понимал меня с полудвижения, а эта норовистая скотина требовала постоянного контроля.

Колонна растянулась на многие версты. Дорога на север оказалась гораздо лучше тех непролазных топей, по которым мы тащились к реке. Почва здесь была суше, а колеи не такими глубокими. И все же постоянный скрип расшатанных колес, треск ломающихся деревянных осей и ругань возниц сопровождали нас на каждом дневном переходе.

К исходу первого дня марша, когда передовые отряды только начали разбивать стан, со стороны северного тракта показалась процессия. Примерно два десятка всадников неспешно приближались к нашему лагерю. Впереди, на длинном древке, трепыхался белый лоскут холстины.

Семён, как всегда оказавшийся рядом в нужную секунду, осадил коня и указал рукой вперед.

— Дмитрий, — произнес он. — Похоже, новгородцы к нам пожаловали. Под белым знаменем идут.

Я не стал торопиться. Выезжать к ним навстречу означало показать свою заинтересованность, а мне требовалось противоположное. Пусть видят, что московский воевода никуда не спешит. Я развернул коня и направился к уже установленному командирскому шатру.

— Андрей Фёдорович, Дмитрий Андреевич, — я окликнул тестя и Пронского. — Поезжайте, встретьте их. Узнайте, чего хотят.

Бояре молча кивнули и, взяв с собой полусотню, поехали к тракту. Я же спешился и зашел в шатёр, приказав слугам немедленно накрыть на стол. На деревянных досках появилось истекающее соком жареное мясо, нарезанный каравай и кубок с вином. Эта простая декорация должна была продемонстрировать мое абсолютное превосходство.

Переговоры на дороге длились минут двадцать. Я отщипывал горячее мясо, когда полог шатра откинулся. Вошел Андрей Фёдорович. Его лицо было задумчивым.

— Дмитрий, они переговоров просят, — сообщил тесть, останавливаясь у стола.

— Ну, это было и так понятно, — сказал я. — А кто с ними приехал? — я налил тестю в кубок вина и отпил из своего кубка.

— Четверо бояр из веча, пять священников да дьякон ихний, — князь Бледный пожал плечами. — Но ни одного Борецкого среди них нет. Говорят, желают мирные условия обсудить.

Я потратил пару секунд на обдумывание ситуации. Выслушать их стоило хотя бы ради того, чтобы понять, насколько сильно они напуганы.

— Пусть войдут, — я поставил кубок на доски. — Но перед этим тщательно обыскать. И выставьте вокруг шатра три кольца стражи. Курмышских и нижегородских. Остальным здесь делать нечего.

Через десять минут стража ввела послов. Четверо бородатых новгородских мужей, облаченных в добротные, расшитые серебром кафтаны, и один священник с напряженным лицом. Остальная их свита осталась снаружи под прицелом арбалетов.

По бокам от меня уже стояли Шуйский, Холмский, Григорий и оба Бледных. Я заметил, как глаза одного из новгородцев нервно бегают по лицам моих советников, на мгновение дольше задержавшись на фигуре Данилы Холмского. Знакомство со знаменитым полководцем явно не добавило им уверенности.

Старший из послов кашлянул, словно прочищая горло. Назвавшись Тимофеем Остафьевичем, он начал говорить. Он обещал щедрый выкуп, пуды серебра, отборные собольи меха, небывалые привилегии для купцов Москвы. Взамен они просили сущую малость, оставить всё, как было. Сохранить вечевой строй и знаменитые новгородские вольности.

Я слушал его, не меняя позы, а когда он закончил, задал один короткий вопрос:

— Вы готовы выдать Борецких? Марфу и ее сыновей?

В шатре повисла плотная тишина. Священник торопливо опустил взгляд в землю. Тимофей Остафьевич нахмурился.

— Великий Новгород своих детей на расправу не выдает, — с деланной гордостью выдавил он из себя.

Именно в эту секунду я понял одну простую вещь… Марфа всё еще держит их всех за горло. Страх перед ней внутри городских стен перевешивал страх перед моей армией. Когда же я прямо спросил о присоединении города к Москве, ответ оказался не менее абсурдным.

— Новгород вольный город испокон веков, и воля сия дарована Господом, — произнес боярин, гордо вздернув подбородок.

Внутри меня начала подниматься волна искреннего, незамутненного возмущения. Я сидел перед ними и до конца не верил своим ушам. Я только что разбил их передовое войско на берегах Шелони, практически уничтожил нанятых ими рыцарей, напичкав их чугуном и болтами, а они стоят здесь и диктуют условия? Да, они абсолютно не понимали реального положения дел.

Медленно поднявшись, я оперся о стол.

— Передайте вашему Вечу следующее, — сказал я с неприкрытой угрозой. — Когда стены Новгорода падут… а они падут, поверьте мне на слово, — я войду в ваш город. И если Борецких я там не найду, именно ваши головы повиснут на пиках вместо них. Каждого из вас пятерых. Я прослежу за этим лично.

Я выдержал паузу, наблюдая, как расширяются зрачки послов, и добавил.

— И шведа, Нильса Вассу, я тоже ищу. Надеюсь, вам хватит ума понять, что я не шучу. А теперь пошли вон.

Новгородцы спешно покинули шатёр. Священник на ходу мелко крестился дрожащими пальцами. Тимофей Остафьевич у самого выхода замер, полуобернулся, открыл рот, чтобы что-то сказать, но наткнулся на мой холодный взгляд и вышел наружу.

Холмский, дождавшись пока плотная ткань полога перестанет колыхаться, хмыкнул и потер подбородок.

— Жестко ты с ними, Дмитрий Григорьевич, — заметил он.

— Зато доходчиво, — ответил я. — Теперь побегут доносить. И страх пойдет впереди нас.

— Что с Борецкими делать хочешь? — спросил Хомлский. — Если с Марфой договориться, то с Новго…

В этот момент я поднял руку, перебивая Холмоского. Разумеется, я не собирался посвящать его в приказ, данный Марией Борисовной, какая участь уготована Борецким и всем их приспешникам.

— Они стоят за гибелью Ивана Васильевича. Я не Господь Бог прощать такое.

Холмский несколько секунд внимательно смотрел мне в глаза.

— Так тому и быть, — сказал он и вышел из шатра.

Я же несколько секунд смотрел на выход из шатра. Холмский… он был прямолинейный с друзьями и хитрый с врагами. И вроде бы это хорошее качество, но мне постоянно казалось, что он испытывает меня. Проверяет… но зачем, я пока не разобрался. Единственное, что мне приходило в голову, что он может вести свою игру, или же… у него просто характер такой.

Время покажет.

Утро четвертого маршевого дня.

Изучая местность, я отметил, что дорога становилась шире и ухоженнее, избавляя нас от постоянной необходимости вытаскивать увязшие обозные телеги. Однако попутные деревни выглядели пугающе пустыми. Двери домов распахнуты настежь, амбары выметены подчистую, ни одной живой души вокруг. Памятуя о прошлом горьком опыте, я строго-настрого запретил брать воду из деревенских колодцев. Питьевую воду мы пополняли только из быстрых лесных ручьев. Трогать постройки и заниматься вандализмом также было запрещено. Эти земли в скором времени станут принадлежать Москве, и плодить нищету на собственной территории я не намеревался.

На пятый день нашего продвижения к Новгороду начались странности. Семеро татарских соглядатаев, которых прислал Сайид, до этого момента вели себя тише воды, но вдруг резко оживились. Их старший с хитрющими раскосыми глазами, все чаще стал крутиться неподалеку от артиллерийского обоза. Он пытался заговаривать с моими пушкарями, задавал путаные, но весьма конкретные вопросы о составе пороха и способах литья.