Батько. Гуляй-Поле (СИ) - "Д. Н. Замполит"

— Та земля, которая толком не обрабатывается, ее разделять среди нуждающихся. А большие, товарные хозяйства — в них лучше организовать сельхозкоммуну.

— Да зачем?

— У вас такое хозяйство есть?

— А як же ж, Пашкевича, щоб його перевернуло та пидкинуло!

— Сколько пшеницы с десятины там снимают?

Мужики запереглядывались, зачесали в потылицах, наконец, тот невысокий осторожно сказал:

— Пудов шестьдесят-семьдесят.

— А у вас сколько выходит?

— Так сорок, редко когда пятьдесят.

— Вот, то есть большое хозяйство на той же земле зарабатывает больше, вот и считайте, что вам выгоднее.

Они опять зашевелили губами, считая возможный урожай, потом тяжело качали головами:

— Это ж сколько тыщ пудов хлеба лишних!

— Вот, а на выручку с них и жатки, и веялки и даже локомобиль купить можно!

— Так это надо прямо сейчас землю отбирать, — загорелся один из ходоков, — чтобы урожай наш был!

— Рано, товарищи! Из Александровска или даже Екатеринослава могут послать войска, а мы пока не сможем дать им отпор. Так что готовьтесь и запасайте оружие, а делегатов в помощь мы вам пришлем.

Оружие мы принялись добывать где только возможно, но пока набрали совсем ничего. Зато ездивший по всему Приазовью Савва потихоньку раскидывал сеть информаторов, выяснял, где какие военные склады и части, у кого в личном владении есть интересующие нас стволы. Очень помогал союз железнодорожников — как раз у них в пакгаузах и хранилась большая часть оружия и боеприпасов. Так что в «час Ч» мы могли бы без сложностей экспроприировать порядка двухсот-трехсот винтовок, а уже потом думать, что делать с большими складами.

Оружейный вопрос мы обсуждали вечером, после того как свалили все ходоки и я хоть немного пришел в себя от бесконечных повторений.

— Ну что же, пришло время создавать боевую дружину. Что у нас с оружием?

— Маем трохи, тильки для себе, — усмехнулся в залихватские усы Сидор с дальнего конце стола.

— А точнее? Сколько пистолетов, винтовок, пулеметов?

— Пулеме-е-тов… — протянул гость из путейцев. — Ну ты загнул, Нестор!

— Немцы-колонисты сховали один, в Зильбертале, — подсказал Савва.

— Так они же меннониты, непротивленцы?

— Не, ци лютераны.

— Хорошо, с пулеметом ясно, едем забирать. С винтовками что?

Оружия насчитали с гулькин нос — десяток стволов, не считая разнокалиберных дробовиков и пистолетов. Людей нашлось куда больше — авторитет гуляй-польской группы анархистов на высоте еще с первой революции и только вырос за прошедшие три месяца, многие предпочитали прилепиться к очевидной силе.

Вот десять человек и поехало, выбрал тех, кто служил, обрядили с миру по нитке в солдатские гимнастерки и шаровары, чтоб максимально единообразно. На рукава красные повязки, на головы фуражки — почти регулярное войско. К этому самодельный мандат с печатью, три пролетки и жуть до чего серьезные лица.

— Гутен таг, герр Шенбахер, — вошел я в дом шольца, старосты колонии. — Я Нестор Махно, командир боевой дружины Гуляй-Польского Совета, вот мои полномочия.

За спиной переминались Сидор и еще один боец, остальные построились во дворе и ждали с винтовками «к ноге». Шольц, благообразный дед во всем черном и в шлерах на деревянной подошве, приставил очки к глазам, будто пенсне, и прочел документ, а потом бросил быстрый взгляд в окно. Строй из семи человек убедил его, что тут все по-взрослому.

— Гут, — резюмировал дед, — чему обязан?

— У вас в колонии укрывают пулемет. Согласно приказа Общественного комитета Александровска, полученного сегодня, мы обязаны его реквизировать.

Дед насупился и попытался отговориться незнанием.

— Герр Шенбахер, мы точно знаем про пулемет, мне придется проводить обыск, мешать людям работать и отдыхать. Давайте лучше по-доброму, сегодня вы нам поможете, завтра мы вам.

— И чем вы нам можете помочь?

— Да хотя бы охрану выделим, когда вы в Пологи или Александровск на базар поедете. Время непростое, в степи пошаливают…

Тонкий-тонкий намек на толстые-толстые обстоятельства Шольц воспринял мгновенно — дураков в старостах не держат. Пожавшись еще минут пять для порядка, он послал мальчишку за неким Киршем и после краткой перепалки с ним на немецком вытребовал пулемет. Где Кирш его взял и зачем он Киршу — бог весть, тоже почтенного возраста человек, а сыновей в доме нет. Видать, от окружающих нахватался — шоб було!

«Максимку» вытащили из обширного сарая, набитого сеном, отряхнули от соломы и водрузили на повозку тупым рылом назад, укутав попоной.

Ну вот у нас и первая тачанка.

— Нахрена им столько сена? — спросил после выезда за околицу один из дружинников.

— Коров годуваты, — тут же объяснил Сидор. — Червона порода, цилый рик у стойли, сина не напасешься.

— Да где ж они его столько берут?

— А, ты ж не тутошний, дывись!

Лютый повел рукой в сторону, где блестела гладь запруды.

— Ци запруды воны всим миром робилы, луги заливають навколо, сино косять, яблуни вирощують, груши, сливы, вишни, персики та абрикосы.

Действительно, колония утопала в садах — в Гуляй-Поле такого размаха не было.

«Максим» произвел оглушительное впечатление, особенно когда его по моей указке продемонстрировали «ученикам» пулеметной школы. Но один пулемет — это не о чем, рулить будут бронепоезда и кавалерийские рейды.

— У тебя нет столяра-краснодеревщика? — в коридоре я цапнул путейца за рукав. — И маляра хорошего.

— Тебе покрасить чего или вывеску намалевать? — совсем не удивился путеец.

— Скорее, вывеску.

— Так Лютого зови, он знатно малевать умеет! А столяров тебе лучше в союзе деревообделочников поискать.

Так я и поступил. Задача, поставленная двум пролетариям, заставила одного крякнуть, другого хекнуть и дружно зачесать в затылке. Но быстренько посовещавшись, столяр отправился выполнять, а Сидор Лютый задержался в дверях:

— Дывный ты став писля каторги, якесь иньшый…

— Это как?

— Ну, говориш дывно.

— Так это меня в Бутырской тюрьме научили — чем чище и правильней говоришь, тем больше тебе веры. Только господских словечек не надо, они отпугивают.

Сидор хмыкнул и ушел.

А мне приволокли ворох телеграмм, из которых следовало, что вокруг нас одни начальники. Совет в Екатеринославе желал одного, земство в Александровске другого, Общественный комитет из Екатеринослава третьего и все это, в свою очередь, противоречило указаниям загадочных Юзагенквара и Начвосо, а также льющимся с самого верха распоряжениям Временного правительства и Петросовета. Я, конечно, представлял, что в 1917 году творился сущий балаган, но чтобы настолько…

Поэтому поступил по старой максиме «Не торопись исполнять, подожди, пока отменят» и занялся другими делами, форматируя сон по своему разумению.

Среди «дружинников» и примкнувших нашлось несколько убывших с фронта по ранению, в том числе целых два прапорщика и даже один поручик, бывший учитель гимназии. Им я выдал в обучение свое войско, потребовав хотя бы вчерне обтесать за минимально возможное время. А на возражения, что втроем никак не управиться, ответил:

— В уезде и волости полно комиссованных с фронта офицеров. Мобилизуйте и приставьте к делу, а если откажутся — изымайте оружие и пусть каждый день отмечаются в Совете.

Все равно никакого выхода, кроме превращения в полевого командира, в этой каше не светило, оставалось надеяться, что я сумею перенаправить «стихийное творчество масс» от разрушения к созиданию. Ну хоть немного.

Нестроевых соратников заслал в земство, выбить кадастр и провести ревизию помещичьих земель — отменить «черный передел» не в моих силах, тем более, сам Махно к этому подталкивал, так лучше эту волну возглавить, провести конфискации без эксцессов, да еще и очков поднабрать.

Я постоянно мотался верхами по волости, разруливая непонятки на местах, а вечерами и ночью заседал и «работал с документами», урывая на сон три-четыре часа. В круговерти первого года революции, при метаниях Временного правительства и растерянности властей на местах следовало нахапать как можно больше.