— Вы не подскажите, где найти Петра Яковлевича, мастера цеха? — я решил обратиться к одному из сборщиков.
Тот на миг остановился, держа в руках длинную стенку очередного шкафа, поставил на пол и махнул рукой в сторону стены:
— А вон он, у стола. В клетчатой рубашке и брезентовых брюках.
Я проследил взглядом за жестом сборщика и увидел плотного мужчину средних лет, скуластое плохо выбритое лицо, глубоко утопленные маленькие глаза. Он и его собеседник — низкорослый лысоватый мужчина в синем длинном халате о чем-то разговаривали на повышенных тонах, яростно жестикулируя.
Когда мы подошли с Аней, я услышал трёхэтажный мат, на котором изъяснялись оба и бросил взгляд на девушку, но она уже совсем пришла в себя и лишь усмехнулась, услышав нецензурную брань.
Наконец, Маркелов выяснил отношения со своим собеседником и тот, бросив на прощанье злую фразу, развернулся и ушёл.
— Чего надо? — не здороваясь, спросил мужчина.
— У нас заказ, — начал я.
— Когда выполнить?
— Самое позднее к этой пятнице.
Он пробурчал себе что-то под нос, видно выругался, но старался так, чтобы девушка не услышала.
— Вы спятили? Это же на двенадцать персон: три шкафа, два стола, журнальный столик, два дивана, шесть кресел, двенадцать стульев.
— Двенадцать стульев, — перехватил я его фразу. — Это Ильф и Петров, а у нас Брехт.
— Кто? — Маркелов скривился, обернулся к столу, вытащил из ящика большой блокнот, начал перелистывать, потом поднял на меня раздражённый взгляд: — Нет у меня никакого Брехта.
На лице Ани возникла издевательская улыбка, она прикусила губу, чтобы не рассмеяться.
— Брехт — это автор пьесы, которую мы ставим в школе, — объяснил я спокойным тоном, чтобы мастер цеха не услышал там иронии. — К юбилею писателя. С вами договорились, что вы, как шефы нашей 10-й школы города Глушковска, сделаете декорации к спектаклю.
— Тьфу ты, — воскликнул с досадой мужчина. — Так вы не Березкин?
— Я — Туманов Олег Николаевич, классный руководитель. Мы ставим спектакль по Бертольду Брехту «Трехгрошовая опера».
— А-а-а. Да-да-да, вспомнил. Извините, что я не понял сразу. Ну, тогда вам надо не ко мне, а к Валентине. Валентина Наумовна Вишневская, завотделом готовой продукции. Сейчас я вам позову её.
Он махнул кому-то из ближайших сборщиков, худощавый курносый парень с медно-рыжими кудрями, подскочил к нам, услышав пару слов, мгновенно выскочил из цеха. А Маркелов, присев на край стола, сложил руки на груди:
— Так вы, значит, спектакль ставите. Интересно-интересно. У нас тут тоже свой театр есть. Спектакли показывают, и разные артисты приезжают, развлекают. На прошлой неделе Жванецкий приезжал. Я так хохотал, что живот заболел. Любите Жванецкого?
— Да, мне он очень нравится, — ответил я.
— Да, помнишь, на ликеро-водочном заводе? «А теперь послушаем начальника транспортного цеха», — он хохотнул. — Вот же умеет рассмешить.
— Да, умеет, — согласился я.
— А про баржу знаешь?
— Знаю. «Рассказ подрывника», — понял я и повторил текст с паузами, где должны быть матерные слова, подражая говору Жванецкого и жестикулируя: «Идёт баржа… Белая!.. Длинная, как!.. Ромашки!.. Ну просто!.. И тут подрывники суетятся… как… Заложили килограмм по пятьсот тола и тротила…его знает! Провода у них длинные… как… И тут надо было дёрнуть за!.. Ну чтоб… Бть…»
— Во-во! Артист! — Маркелов заржал так, что даже вытащил платок, промокнул уголки глаз. — Маладца, хорошо воспроизвёл. А про Петьку и Василь Иваныча знаешь какой-нибудь анекдот?
— Знаю. Ну вот такой, например, слышал? «Уехал Василь Иваныч в город, звонит Петьке, мол, как дела. Петька отвечает: да все отлично, только бобик сдох. Как сдох? Почему? Да конины обожрался. А где ж столько конины взяли? Да пожар был, на лошади воду возили, загнали, пришлось пристрелить. А пожар-то от чего был? Да, Фурманов курил, окурок бросил, вот штаб занялся. Вот ты все врёшь, Петька, Фурманов же не курит! Да как тут не закуришь, если знамя полка спёрли».
Маркелов слушал внимательно мой монолог, а под конец загоготал, закинув голову назад.
— Говоришь, знамя полка спёрли⁈ Ну маладца!
— А вы, Пётр Яковлевич, все развлекаетесь…
Рядом раздался насмешливый женский голос.
— Ох, извините, Валентина Наумовна, — Маркелов сразу перестал ржать, выпрямился, посуровел лицом. — Вот тут товарищи пришли. Им надо декорация для спектакля. Как его…
— Брехта, — подсказал я, и представился, чуть поклонившись: Олег Николаевич Туманов и Анна Перфильева.
— Да, я помню, — она улыбнулась такой царственной, но в то же время манящей, чувственной улыбкой, что меня дрожь пробрала.
А я мысленно опять выругался, наблюдая, как жадно эта дамочка разглядывает меня. Уже не первой молодости, но следит за собой. Стройная фигура, высокий бюст, из серой шерстяной ткани в ёлочку костюм, под ней шёлковая блузка — не броский, но сшитый явно из дорогой, импортной ткани у личной портнихи. Едва заметный макияж, который многие мужики воспринимают за естественную красоту, что есть чепуха. «Естественной» женщина выглядит только после бани, да и то некоторые умудряются наносить себе тату, подчёркивающую глаза и контур губ.
— Ну я пойду, Валентина Наумовна, — пробормотал Маркелов и мгновенно исчез.
И я его обнаружил уже среди сборщиков, где он что-то горячо им вещал, яростно жестикулируя.
— Так что, Олег Николаевич, вы хотели заказать? Мебельный гарнитур? Шифоньер? Или диван? —спросила Вишневская.
— Вы знаете, Валентина Наумовна, нам нужны декорации для спектакля. Но вот я посмотрел вашу продукцию. Не хочу обижать, но боюсь, ваш комбинат наш заказ не сможет выполнить.
— Почему? — она не обиделась, лишь улыбнулась ещё более обворожительно, и в то же время с иронией.
— Ну, у вас тут поточная продукция, шкафы, стулья, — не стал добавлять: «унылое советское дерьмо, которое в магазинах никто не берет». — А нам надо под старину, резные спинки у стульев, клавесин.
— Вы зря думаете, что мы не сможем. Есть у вас какие-то наброски?
Аня, поджав напряженно губы, побледнела, но передала свой альбом женщине.
— О! Как все хорошо сделано! — воскликнула Вишневская, лишь пролистнув несколько страниц. — И размеры все проставлены. Это просто замечательно. Какая у вас умная ученица. Но мы можем это сделать. Давайте я вам покажу.
Валентина, захватив с вешалки у входа короткую шубку из рыжеватого с золотистым оттенком каракуля, накинула сверху, и мы вышли из корпуса сборочного цеха. Уже стемнело и по всей территория зажглись мощные прожектора, залившие все пространство ослепительно-ярким светом. Но работа не прекращалась ни на минуту. Мы прошли мимо нескольких рядов складов, где суетились грузчики, загружая очередную порцию «советских дров». Мимо, стуча на стыках рельс, по узкоколейке проехала загруженная доверху автоматическая вагонетка. Я рассматривал всю эту суету и удивлялся: огромный комплекс, который выпускал мебель, отечественную, а люди бегали за импортной — болгарскими, югославскими, румынскими гарнитурами. Когда бывал в мебельных магазинах, обходил стороной этих советских уродцев, которые даже в рекламе выглядели уныло.
Валентина довела нас до корпуса, длинного, высотой с трёхэтажный дом, с плоской крышей, но стоящем на отшибе. На входе нас поджидал здоровенный мужик, смахивающий массивной фигурой и длинными руками на гориллу, переодетую в форму охранника. Увидев Вишневскую, он сумел растянуть губастый рот в доброжелательную ухмылку и пропустил нас, не спрашивая документы.
В этом цеху оказалось чище, светлее из-за встроенных в потолок длинных люминесцентных ламп. Дышалось свободнее и приятней, мерно гудели вентиляторы. Рядами выстроились современные станки с экранчиками, рабочие не только в белых халатах, но и в профессиональных респираторах с пластиковыми экранами, защищающих лицо. И в воздухе разливался приятный запах дорогого лака. На крутящемся стенде я обнаружил не до конца собранный корпус изящного, из резного дуба, трёхстворчатого гардероба. Рядом стоял, выкрашенный под тёмное дерево, сервант с витражными стёклами, витыми латунными ручками, диван с изогнутой в виде лиры резной спинкой, мягкие широкие кресла, обитые кожей. И несколько стульев: гнутые ножки, овальные высокие спинки, украшенных резьбой с большим количеством завитков, плавных линий, обивка, вышитая золотыми лилиями.
