Парторг 6 (СИ) - Шерр Михаил

У меня такой роскоши не было, но Анна Николаевна на двое суток дала мне под честное слово большую карту Восточной Европы из каких-то загашников своей библиотеки. Наши чертёжники сделали пять качественных копий на плотной бумаге. Одна из них появилась в моём кабинете в тресте, и я тоже начал отмечать продвижения наших войск.

Но сразу появилась проблема: я не успевал оперативно это делать, так как иногда за целый день не появлялся в своём кабинете, мотаясь по объектам и совещаниям.

Выход быстро нашла Зоя Николаевна. Для меня она откладывала по экземпляру «Правды» и «Красной звезды». Я появлялся в тресте, и при первой же возможности устраивал себе личную политинформацию: быстро просматривал газеты, по возможности их прочитывал и обязательно отмечал продвижения наших войск на запад маленькими карандашными крестиками. Газеты я потом отдавал обратно, и они аккуратно подшивались.

В тресте благодаря Зое Николаевне имеется подшивка с первого дня войны четырёх газет: «Правды», «Известий», «Красной звезды» и «Сталинградской правды». Как она это делала во время боёв, совершенно непонятно. Наверное, это было её личным маленьким подвигом.

Личная политинформация была потрясающе духоподъёмной. Иногда я просто приползал в свой кабинет, вымотанный до предела, но стоило мне пролистать газеты и сделать отметки на карте, как усталость снималась словно рукой. Будто второе дыхание открывалось.

Три экземпляра карты были вывешены для общего обозрения: в холлах на входах партийного дома, управления треста и на панельном заводе. Рабочие и служащие останавливались у них, обсуждали новости, тыкали пальцами в незнакомые названия, кто-то искал родные города.

Ещё один экземпляр, выполненный наиболее тщательно и точно, я приказал отложить. На него у меня были далеко идущие планы.

Наш с Машей медовый месяц прошёл в трудах и заботах, но радостных и счастливых. Свободного времени у меня было не больше, чем у других, но дома я был каждый день. Хотя, к сожалению, дважды за октябрь пришлось ночевать на панельном заводе, когда ситуации на начавшейся стройке не позволяли отлучиться ни на час.

Если я успевал приехать до десяти вечера, то иногда заставал Машу за работой с тетрадями своих первоклашек. В её классе было двадцать четыре человека. Нам удалось героическими усилиями добиться, чтобы почти везде в первых классах было учеников не больше. Конечно, этого не удалось достичь повсеместно: в нескольких классах учеников было больше, а в некоторых меньше. А у Маши получилось идеально: двенадцать пар учеников, мальчик и девочка за каждой партой.

Она специально откладывала работу с тетрадями на поздний вечер, и мы вместе корпели над своими бумагами: я над ворохом документов, которые привозил домой для работы, а Маша над тетрадями. Настольная лампа бросала мягкий тёплый свет на наш рабочий стол, создавая уютный островок среди ночной темноты.

Я любил отвлекаться от работы и смотреть, как она морщит лоб, проверяя тетради. На её лице отражалась целая гамма чувств, и сразу становилось понятно, довольна ли она учеником и его успехами или, наоборот, разочарована. Когда она радовалась, уголки её губ приподнимались в едва заметной улыбке. Когда огорчалась, на переносице иногда появлялась вертикальная морщинка.

Маша почти всегда успевала закончить раньше и помогала мне разбирать бумаги. Поэтому почти всегда ровно в полночь мы ложились в постель. Подъём у меня по ситуации был в пять или в шесть утра. Однажды телефонный звонок поднял меня посреди ночи: Наркомат строительства срочно требовал какого-то уточнения по отчётности.

В каком режиме продолжают работать руководители сталинградских гигантов, я не знал. Вникать в это не было ни времени, ни сил, ни желания. А всех остальных горком постепенно начал переводить на нормальный режим работы.

Для Виктора Семёновича лично пока ничего не изменилось. Он продолжал так же сутками пропадать на работе, и я очень быстро понял почему.

Полностью поддерживая точку зрения, что пора уже начинать отходить от «совиных» рабочих ритмов без выходных и проходных, он добился полной телефонизации руководителей города и ведущих специалистов. Постепенно Сталинград начал возвращаться к нормальному ритму жизни. А сам первый секретарь продолжал дневать и ночевать на работе, подавая личный пример самоотверженности и будучи готовым при случае взяь весь огонь на себя.

За два дня до освобождения Харькова к нам прибыла последняя партия спецконтингента, всего двести человек. Виктор Семёнович сразу мне сказал, что это последнее организованное пополнение наших трудовых ресурсов. Дальше надо рассчитывать полностью только на свои силы и на тех, кто просто приезжает жить по каким-либо причинам в Сталинград.

Мало того, мы начали кадрами помогать только что освобождённым районам. Наши товарищи поехали на Харьковский Тракторный на следующий день после освобождения города. Сталинградские гиганты откомандировали своих специалистов на помощь ещё и в Запорожье с Мариуполем, а михайловские товарищи поехали в Новороссийск. Стране очень нужны не только танки, но ещё больше цемент, сталь и чугун.

Разыскать семью Толика Курышова чекистам труда не составило, так же, как и уговорить его мать Елизавету Никитичну поехать с семьёй в Сталинград. Как именно всё это происходило, я не знаю, но думаю, определяющим было то, что занимались этим делом люди из НКВД. С ними сейчас спорят единицы. А тут вообще была, по большому счёту, затюканная жизнью колхозная доярка. Полуобезумевшая от горя после всего случившегося с младшим сыном, она безропотно собрала скудные вещи семьи, взяла своих детей и пошла за чекистами. Сопротивляться ей даже в голову не пришло.

Раны Толика зажили, но он ничего не помнил и никого не узнавал. В Сталинград его даже не стали привозить, а сразу поместили в один из госпиталей Камышина, который после окончания боёв на Волге был перепрофилирован из эвакогоспиталя в специализированное учреждение для лечения контузий с потерей памяти. Его матери со старшими детьми предоставили жильё на опытной станции и, конечно, работу.

Они оказались у нас десятого октября, а через два дня командированные Ворониным в Липецк чекисты привезли в Сталинград семью сержанта Гануса. Наше вмешательство оказалось очень своевременным: дети были сильно истощены, и, по мнению Ксении Андреевны Андреевой, предстоящую зиму они могли не пережить.

С ними всё организовать было намного проще. Все четверо детей были госпитализированы в областную детскую больницу, где их просто начали откармливать, давая усиленное питание, рыбий жир и витамины в виде даров Азербайджана и местных фруктов и овощей. Их мама была там сразу оформлена санитаркой и могла быть постоянно рядом с детьми.

На следующий день после моей беседы с Вороновым в Москву ушло подписанное Чуяновым обращение в центральные политорганы Красной Армии с просьбой срочно выяснить место службы сержанта Павлова и старшего лейтенанта Афанасьева, побеседовать с ними и задокументировать их рассказ об участии в обороне легендарного дома мальчика Толика и виртуоза-пулемётчика Ильи Васильевича Воронова. Многие считали Воронова погибшим, но штаб группы войск оказывается нашёл его в одном из госпиталей, где он так же, как и воевал, героически боролся за жизнь после ампутации ноги.

Не знаю, что именно написал Чуянов. Своё обращение он мне не показал. Но двадцать пятого утром мне позвонил генерал Косякин и попросил срочно приехать к нему. Из Москвы генералом Селивановским на его имя был переслан ответ на обращение Чуянова. То, что один из руководителей «СМЕРШа» Наркомата обороны что-то присылает командующему группой войск, не удивительно. Но почему «СМЕРШ», а не политорганы?

Глава 5

Утром двадцать пятого октября мне позвонил комиссар Воронин и попросил срочно приехать к нему в управление. Голос его звучал сдержанно, но я уловил в нём какую-то особую напряжённость, которая заставила меня немедленно собраться. Из Москвы на его имя пришла телефонограмма, подписанная генералом Селивановским. Это был ответ на обращение Чуянова в центральные политорганы.