Ревизор: возвращение в СССР 54 (СИ) - Винтеркей Серж

После того, как так накосячил, особенно если ты находишься на высокой позиции, ясно, что крёстный отец будет озабочен тем, чтобы он, оказавшись вне организации, не попал в поле зрения какой‑нибудь спецслужбы и не начал рассказывать разные деликатные моменты о деятельности в Коза Ностре.

И ведь действительно: знает он очень много, гораздо больше, чем нужно, чтобы крёстный отец спал спокойно.

Да, бегство — не вариант. Придётся прятаться всю оставшуюся жизнь в какой‑нибудь глуши подальше от Италии. И чем он там будет заниматься?

Конечно, прежде всего он подумал о рэкете: почему бы не уехать куда‑нибудь в ту же самую Америку и не выгрызть себе кусок контроля над какой‑нибудь территорией? Пусть американские лавочники, владельцы ресторанов платят ему дань.

Но нет, США никак не подходили. В США полно выходцев из сицилийской мафии. Едва он там появится, у крёстного отца тут же появится информация о нём. А дальше нужно ждать наемного убийцу…

Значит, нужно будет заниматься чем-то, что не привлечёт к нему внимания…

Но чем вообще можно заниматься, не привлекая к себе внимания? Если ты не можешь позволить себе светиться, привычные занятия сразу же отпадают. Ведь для того, чтобы захватить какую‑то сферу влияния, ему придётся и стрелять, и вести переговоры с теми, кто раньше контролировал эту территорию. Ясно, что тут же информация о нём пойдёт кругами распространяться.

Неужто придётся, взяв свои накопления — кстати говоря, не такие большие, как ему хотелось, — просто проживать их? А когда они закончатся — нищенствовать или заниматься честным трудом? Нет, это никуда не годится.

Да, лучше пойти с повинной головой и отдать крёстному отцу все свои накопления. Главное, чтобы он оставил его на прежней должности и простил за то, что он нарушил его прямой приказ. Останется жив, сохранит свою должность — будут у него и новые накопления. Потому как бегство совсем не вариант.

Коста представил, как он, сбежав, лет через семь окажется за стойкой какого‑нибудь бара, обслуживая туристов, или, того хуже, будет посуду на кухне мыть. Потому что деньги закончились, и другого варианта зарабатывать на жизнь у него не останется.

Если он ничем не будет заниматься, то и люди его разбегутся, какие бы они ни были преданные. На что он будет их содержать? На свои собственные накопления? Тогда денег вообще надолго не хватит.

В результате к утру Коста пришёл к единственному, как он подумал, возможному варианту: надо собрать все свои накопления, и идти к крёстному отцу сдаваться в надежде на то, что щедрый подарок заставит его смягчиться и забыть о его прегрешениях. Ну и одновременно он, авось, будет доволен тем, что он подтвердит свою лояльность…

Москва, Московский академический театр сатиры

Валентин Николаевич Плучек, художественный руководитель театра сатиры, когда в коридоре к нему подошёл Миронов с просьбой о разговоре, немедленно повёл его к себе в кабинет.

Мало того, что Андрей Миронов был самой серьёзной звездой его театра, так он ещё и человеком был очень комфортным в общении — в отличие от некоторых, которые, едва засветившись в глазах публики, тут же немедленно ударяются в снобизм.

Да и уважал Плучек безумно творческую натуру Миронова, которая обогащала любую играемую им роль.

К тому же Миронов на какие‑то разговоры напрашивался достаточно редко. Так что мало ли у него что‑то случилось важное?

В этом отношении Миронов очень выгодно отличался от некоторых своих коллег, которые осаждали худрука по поводу и без повода, действуя по принципу, что чем чаще попадёшься на глаза, тем выше шансы, что худрук о тебе вспомнит, когда будет работать над новой постановкой, и даст тебе роль получше.

Не сказать, чтобы это так уж хорошо работало с точки зрения самого Плучека, потому что, естественно, тех, кто ему надоедал больше всех, он ни на какие особо хорошие роли ставить не стремился. Но тем не менее такого рода доставучие товарищи — это неизбежная особенность работы любого театрального администратора высокого уровня.

Ну и тем более некоторые артисты, как дети, видят в худруке чуть ли не папу с мамой. И чуть что бегут к нему жаловаться на любые свои, даже самые незначительные жизненные проблемы.

Миронов от них отличался в выгодную сторону: со своими делами он разбирался самостоятельно и не путал худрука со своими родителями.

Но в чем же может быть его вопрос? Доходили до Плучека вести, что семейная жизнь Миронова не задалась. Какие‑то у него с его женой серьёзные противоречия присутствуют. Может быть, наконец, пришло время и с его стороны попросить о какой‑то помощи в семейных делах или хотя бы о совете? В отношении Миронова Валентин Николаевич был готов такой совет или помощь ему немедленно при необходимости предоставить.

Но Андрей Миронов сумел удивить его, сказав с застенчивой улыбкой:

— Валентин Николаевич, вот я с детства мечтал Японию повидать, а мне взяли и внезапно предложили такую возможность. Только для этого нужно будет сыграть роль в другом театре. Хотел вас честно предупредить об этом, чтобы вы что‑нибудь не то не подумали про меня. Поверьте, я полностью удовлетворён ролями в нашем театре сатиры, и, более того, рад работать с вами и с моими коллегами по Театру сатиры, и никуда отсюда переходить не хочу.

— Так, Андрей, подожди, я немножко запутался. Какой такой театр и причём тут Япония?

Андрей Миронов терпеливо изложил ему наконец свой вопрос, так что он стал полностью понятен. Мол, театр «Ромэн» удостоился приглашения от японцев на выступление в Токио. А недавно, при случайной встрече с Бояновым и Вишневским, он получил от них предложение временно занять одну из ролей на время этой поездки. Начав ее осваивать, конечно же, еще перед поездкой на подмостках «Ромэна».

Плучек задумался. С одной стороны, конечно, ему всё это не нравилось. Да какому же худруку понравится, если кто‑то пытается переманить его главную звезду в другой театр?

А с другой стороны, Андрей Миронов явно не из тех людей, что будут врать ему в лицо. Япония… Да он сам бы с удовольствием съездил бы в Японию при оказии.

Ну как же хитры Боянов и Вишневский, раз сделали Миронову такое предложение! Настоящие цыгане! Лошадей теперь, понимаешь, нет смысла воровать, так они пытаются умыкнуть его лучшего актёра…

А с другой стороны, Плучек прекрасно знал, что у Миронова настоящий мужской характер. Если он что‑то решил, то отговаривать его бесполезно.

Начнёт он сейчас возражать или ставить ему препоны — и всё это может закончиться достаточно плохо. Нет, Миронов ничего ему, конечно, не скажет обидного, но может разочароваться в нём как в худруке. И вот тогда действительно у Боянова и Вишневского появятся шансы на то, чтобы переманить его окончательно к себе в «Ромэн».

О «Ромэне» Плучек не был какого‑то выдающегося мнения: такой себе театр среднего уровня, ничем особо не примечательный, кроме цыганской экзотики.

Были, есть и будут люди падкие на всё громкое, на всё яркое, поэтому со зрителями у «Ромэна» всегда будет полный порядок, что бы там ни было на сцене. Вполне возможно, зрители не ждут особого качества от пьес, на которые туда приходят. Им важно прежде всего зрелище — яркое и шумное. И это зрелище цыганские артисты без вопросов зрителю дают.

Правда, совсем непонятно, чем японцы соблазнились, предложив «Ромэну» эту поездку в Токио. О японцах до этого момента он был лучшего мнения…

— А когда эта поездка в Японию предстоит? — спросил он Миронова.

— Говорят, что в феврале, но точные даты прямо сейчас согласовываются в Минкульте.

— А на сколько дней?

— На неделю. Это уже точно известно.

— Ну, недельное отсутствие наша публика потерпит, — кивнул Плучек, приняв решение. — Единственная просьба, чтобы эта временная работа в «Ромэне» не повлияла на график ваших репетиций и выступлений в тех пьесах, в которых вы, Андрей Александрович, у нас задействованы.

— Это, Валентин Николаевич, я в первую очередь обсужу с Бояновым и Вишневским, — пообещал Миронов.