Воевода (СИ) - Старый Денис

Ну конечно! Бегу исполнить, аж падаю! Не для того я тут.

— Ты говори, атаман, но и мне есть что тебе сказать. Преступил ты правду Бродников. Пошто убийцу послал меня живота лишить? Сказал он мне, что это ты надоумил стрелять в меня из самострела тяжёлого, с круга, — не менее властным и грозным голосом ответил я.

— Не мог тебе никто сказать… Не взял ты е…

Вот и всё. Все красные линии пройдены. Обвинения прозвучали. Теперь, как говорится, или пан, или пропал. Но толпа всё ещё была на моей стороне. Им понравилось предыдущее зрелище. Бродники увидели мою мужнюю силу и то, что я ею не унижаю других. Ведь своего соперника назвал сильным и ещё и зла на него не держу никакого. Да и выпил с ним мёда. А процесс совместного распития спиртных напитков и в этом времени имеет для русского мужика какой-то сакральный смысл.

Впрочем, ещё и в Библии описывается сюжет, когда Ной в первый раз попробовал забродивший сок виноградной лозы. Быть пьяным рядом с другим — это словно бы открываться человеку, доверять ему. И страшное преступление совершил сын Ноя Хам, когда высмеивал своего пьяного отца.

Желваки на хромированном лице атамана заходили ходуном. Он кипел от ярости. Его воины сделали шаг в мою сторону.

— Вот ты и признался. Ты ведаешь о том что убийца ушел. Сам и признался. Так что… Уйди, атаман, отдай булаву и ступай с миром, — сказал я.

Зрители молчали в предвкушении. От экшена, боевика, может и с элементами комедии, к драме, в предвкушении трагедии. Сегодня может быть максимальное разнообразие жанров.

— Ты обвинил меня в том, чего я не совершал. За ложь покарать потребно, — прорычал Тур.

В этот момент я даже завидовал зрителям, которые только что смотрели один спектакль, а теперь сразу же, без антракта, началось другое представление, наполненное драматизмом, возможно и трагизмом, если с этого Круга придётся кого-то уносить вперёд ногами.

Толпа молчала, каждый хотел услышать не только слова, но и прочувствовать тот эмоциональный посыл, который мы, два актёра — я и Тур, — являли зрителям.

— Когда был я у тебя в гостях и когда хлеб с тобой надломил, за что благодарен тебе был и Господа Христа со старыми богами упомянул, кабы счастья тебе принесли. А после человек твой побежал к убийце, и убийца спрятался в кустах, и он направил на меня превеликий самострел, который, я уверен в том, многие узнают. Ибо таких мало, если и вовсе есть ещё у кого-нибудь, — громко, властно, решительно, не давая возможности вставить хоть слово, я сыпал обвинениями на атамана.

— Был у меня самострел от генуэзцев. Да скрали его уже давно, — нашёлся Тур.

Но тот, кто оправдывается, тот уже наполовину обвинён.

— А убийца тот, что стрелял, но попал в щит, — и всё это я покажу, и щит проломлен могучим болтом, — перед смертью своей он поведал мне, что это ты сказал убить меня, так как не хочешь, чтобы слова мои праведные люди Реки познали. Слов моих не желаешь, а в тройном размере выход принял от меня, — кричал я, следя за действиями двух десятков мужиков, которые обступили своего предводителя и недвусмысленно держались кто за эфес меча или сабли, а кто за топорище.

— Ты не принёс мне в тройном размере выход! — явно теряясь от моего напора, выкрикнул атаман. — И не мог тебе никто говорить про меня.

— А разве не видели люди, что входил я в Броды с превеликим обозом? А нынче ни одной телеги у меня не осталось. Всё тебе отдал. Отдал, сперва покоряясь, думая, как и все здесь собравшиеся, что атаман у людей Реки нынче с честью, а не тать и вор, — выкрикнул я.

Сразу трое братков атамана двинулись в мою сторону. Я был в незавидном положении. Стоял лишь в одних портках. Но не пошатнулся, намереваясь принять этот бой, если на то будет необходимость.

Тут же в нашу сторону побежал мужик, которого я только что валял, а потом братался с ним. Он стал рядом со мной.

— Не по правде, атаман. Оступись. На Круге Малом разберем старшинами. Коли правду говорит этот человек, то… А лжу на тебя навевает, так смертью его казнить, — прорычал он, устремляя свой решительный и злой взгляд в сторону тех нукеров Тура, которые выдвинулись ко мне. — Но не самосуд ты учинять будешь. Не дозволю.

— Браномир, не лезь туда, что тебе не по власти, — акцент атамана сместился на мужика.

Зря Тур так пренебрежительно отмахивается от этого бродника. Явно же Браномир далеко не последний в сообществе речных людей человек.

— У-гу-гу! — с таким криком приближался ко мне мой воспитанник.

Дюж, огромного вида мужик, пусть и с детским разумом, ещё и облачённый в перешитый для него доспех. Он, в своей манере, растопыривая ноги, шёл, чтобы стать рядом со мной или вовсе обрушиться на тех, которые был напротив и постепенно из соперников превращался во врагов. А ведь мог как бежать, так и сбить, словно бы кегли, ближних атамана.

Тур сделал шаг назад, потом понял, что проявляет малодушие, подался на два шага вперёд. А вот большинству из его воинов выдержки явно не хватало. Они впечатлились великаном, наверняка знали, на что способен этот огромный человек с мышлением ребёнка. Уверен, что на предыдущих Кругах Пласкиня не раз выставлял на бои своего тогда ещё раба, нынче моего воспитанника.

Всполошились и мои люди. В сверкающих доспехах, с крыльями за спиной, они резко ускорились. Шелест перьев, иногда переходящий в свист, привлёк внимание абсолютно всех. Нас разделяли метров двести. А выдюжим, почитай что против всех выстоять? События ускорялись и точка невозврата, похоже, что пройдена.

Глава 5

Броды.

8 февраля 1238 года.

Я резко повернулся и поднял руку вверх, показывая тем самым, что моим людям стоило бы повременить с атакой.

Но когда я ещё разворачивался, отряд моих общинников уже начал притормаживать и останавливаться. Не знаю, кто сейчас командует — Мирон или Евпатий, — но приказ выдвинуться десятку бойцов был отдан своевременно. Своевременно же они и останавливались. Демонстрировали намерение и необычные свойства тех перьев, которые шелестели и посвистывали за спинами грозных витязей. Но это демонстрация. Атаку нам могут и не простить.

— Дюж, остановись! — приказал я своему воспитаннику, по большей степени желая показать, что контролирую эту, казалось бы, необузданную великую силу, что их себя представляет могучий человек Дюж.

Тур смотрел на меня ненавидящим взглядом. Так умеют смотреть дети, которые ссорятся за место на игровой площадке у дома, готовы драться за место у песочницы, но приходят взрослые дяди, родители других детей, и можно лишь только смотреть, глотать слюни, но ничего не поделаешь. Весовые категории неравные.

Тут же, расталкивая других Бродников, к своему предводителю, к Браномиру, с холма спускались и его люди.

Ситуация была не в пользу атамана. Я видел, что самое время проявить и свою власть, и добрую волю, и показать, что я сам лично из себя стою, не боюсь ни атамана, ни говорить людям слова свои.

— Пусть твои ратные отойдут, и я повелю своим отойти. Пусть не нарушится правда славных людей Реки. И коли потребно нам встретиться на Суде Божьем, то разделим с тобой Круг и выйдет из него лишь только один, — говорил я нарочито громко, чтобы слышали все.

Все собравшиеся должны знать, что именно я — поборник правды Бродников. Я чту эти законы и указываю на их несоблюдение тому, кто должен быть гарантом исполнения всех норм, правил, обычаев и законов, что приняли на себя Бродники.

— Уйдите с круга! — решительно сказал атаман.

Его люди тут же, с особенным рвением, исполнили волю предводителя. Вряд ли большинству из них сильно нравилась ситуация, где они в проигрышном положении. Да еще и великан рядом, готовый раскидать всех.

— Браномир, спаси Христос и пусть не забудут тебя старые боги, но я прошу тебя, как мужа, коего я всем сердцем назвать своим братом желаю, оставь нас. Нынче это мой Круг, — сказал я, взял своей ладонью плечо одного из предводителей отрядов Бродников, притянул его к себе и обнял.