Самозванец (СИ) - Коллингвуд Виктор

«…назначить в оный вояж искусных людей для снятия видов новооткрытых земель и собирания редкостей естественной истории…»

Стоп. Перечитал. Ещё раз перечитал. «Снятие видов». «Редкости естественной истории». Это что же получается — от меня будут ждать картинок? Пейзажей? Зарисовок с натуры?

Твою мать. Ну конечно! Ведь по документам я теперь граф Федор Петрович — живописец. Ученик Академии художеств. Последний раз я рисовал в третьем классе, и учительница поставила мне «удовлетворительно» — исключительно потому, что мой заяц в этот раз был похож на картошку с ушами, (а не говно с ушами, как обычно). С тех пор мои отношения с изобразительным искусством были надежно заморожены.

«…вменяется Вам в непременную обязанность употребить Ваши таланты на срисовывание видов берегов, гаваней, одеяний и физиогномий диких народов…»

Физиогномии. Диких народов. Срисовывать.

Я живо представил, как показываю начальству экспедиции плоды своего творчества. «Вот это — алеут. Нет, не картошка. Алеут. Да, я понимаю, немного похоже на говно с ушами. Это авторский стиль. Минимализм».

Ладно. Главное — попасть на борт. А когда выяснится, что рисую я примерно так же, как летаю — то есть никак, но с риском для окружающих, — экспедиция будет уже посреди Тихого океана. Оттуда пешком не возвращают. Да и вообще: думать о проблемах заранее — верный способ не дожить до момента, когда они наступят.

Главное было в конце документа: мне надлежит немедленно явиться к камергеру Резанову и поступить в его полное распоряжение. Живописец Федя назначен в состав посольства, а Резанов — посол.

Резанов… Знакомая фамилия. Где-то я её слышал. А, точно — «Юнона и Авось». Мать когда-то рыдала над этой постановкой так, что соседи пересаживались. Я тогда, десятилетний щегол, вообще не понимал, из-за чего сыр-бор.

Прочитав, я передал бумаги Ивану Андреевичу.

— Батюшка, а кто он вообще такой, этот посол Резанов?

Батюшка посмотрел на меня так, как профессор МГУ — на первокурсника с зачеткой, спрашивающего «а что такое Курвуазье ХО?»

Отец кивнул и понизил голос, будто стены могли подслушивать: — Резанов — человек серьёзный. Камергер, зять самого Шелихова, хозяин Российско-Американской компании. Государь лично в доле. С ним шутки плохи.

Я хмыкнул: мажор, удачно женился, получил контрольный пакет. Денег — хоть жо…. Много, в общем. Но, видно, хочет еще больше.

— При дворе Резанова знают и ценят, — батюшка понизил голос, как будто стены проплывающих мимо домов могли нас подслушать. — Государь лично благоволит! Более того — Его Императорское Величество — сам в числе пайщиков компании.

Нормально так. Царь — в доле. Император Всероссийский — акционер пушной лавочки. Впрочем, чему удивляться? Бабки всем нужны.

— Понял, батюшка. У меня предложение. Пусть всё остаётся в тайне. Заявлюсь к Резанову как граф Фёдор Толстой — живописец. Бумаги в порядке, печати на месте. Отчества в документах нет. То, что я не художник, а вовсе даже гвардейский поручик, выяснится уже в океане. А оттуда возвращать меня будет несколько затруднительно. Не на дельфине же.

Отец задумался.

— Рискованно, но делать нечего — наконец произнёс он. — Так что, Федька, помолись крепко Богу и иди к нему завтра.

— А чего не сегодня? — встрепенулся я. — Пока прет такая маза…. Ну, то есть, пока удача нам, ээээ, благоприятствует.

Отец одобрительно хмыкнул.

— Эко тебя пробрало. Не узнаю тебя сегодня: всегда был балбес балбесом, а тут — нате пожалуйста, и про экспедицию придумал, и к Резанову сам собрался идти! Ну, хочешь, — иди сейчас. Он должен быть в конторе Американской Компании на Мойке. Небось с ног сбивается перед отплытием. Через несколько дней корабли уйдут. Чем раньше ты исчезнешь из Петербурга — тем лучше для всех.

— Одна проблема, — заметил я. — Мне нужен штатский костюм. Преображенский мундир для визита не годится — я же по бумагам ученик Академии, а не гвардеец.

— Будет тебе костюм, — отец кивнул. — Фрак оденешь.

Фрак оказался орудием пытки, замаскированным под одежду. Нет, серьёзно. Я стоял перед зеркалом, чувствовал себя пингвином на собеседовании в зоопарк, а Архипыч порхал вокруг, поправляя фалды.

— Хороши, барин, — Архипыч отступил на шаг, любуясь результатом с видом Микеланджело, закончившего потолок Сикстинской капеллы. — Чистый европеец. Хоть в Париж, хоть к самому Бонапартию.

Но результат меня порадовал. Фрак, надо признать, сидел безупречно. Тело молодого графа носило штатское с той же естественной грацией, как и мундир. В зеркале отражался элегантный молодой щёголь — тёмный фрак, светлый жилет, белоснежный галстук, завязанный каким-то немыслимым узлом. Архипыч потратил на этот узел всего два дубля — прогресс, учитывая утренние восемь. Видимо, мы оба учились на ошибках.

К сожалению, оба — на своих

Переодевшись, я все в том же родительском шарабане поехал на Мойку. Контора Российско-Американской компании располагалась на Мойке, в солидном каменном особняке с колоннами.

Войдя, я немного оторопел. Ожидал увидеть чинное присутственное место с благородной тишиной и скрипом перьев, а получил Казанский вокзал в час пик. Разве что пахло здесь не беляшами, а плавленым сургучом и какими-то шкурами.

Несмотря на глубоко послеобеденное время, приёмная оказалась забита под завязку. От бородатых купцов в долгополых сюртуках несло чем-то густым, звериным — явно пушные воротилы с Аляски. Флотские офицеры с профессиональным презрением к штатским смотрели на всех так, будто прикидывали их скорость в узлах при попутном ветре. Немцы ожесточённо размахивали скрученными чертежами, поставщики трясли образцами парусины. В углу застыла группа персов в шёлковых халатах, похожая на делегацию инопланетян, а рядом синхронно кланялись два китайца, стоявшие в этой позе, судя по лицам, часа три.

Гомон стоял невероятный. Кто-то надрывался по-немецки так, словно обсуждал конец света, (отличный выбор языка для этой темы), кто-то вопил: «Найдите приходный ордер, чёрт вас дери!», а секретари метались, как запаренные официанты на банкете.

Не без труда я пробился к главному церберу — напудренному толстяку за конторкой.

— Граф Толстой его превосходительству камергеру Резанову. По делу экспедиции.

Толстяк окинул меня — молодого щёголя во фраке — тоскливым взглядом: «Ещё один». Но стоило мне молча положить на конторку предписание, рожа его стремительно прояснилась. Государственная печать чудесно превращает «пошёл вон» в «прошу, сударь». Очень сильное колдунство, очень.

— Сейчас доложу! — сообщил секретарь и исчез за дверью. Вернувшись, сообщил:

— Пожалуйте, сударь. Третья дверь по коридору.

Купцы проводили меня завистливыми взглядами, персы не шелохнулись, а китайцы на автомате отвесили очередной поклон.

В кабинете Резанова царил такой же бардак, как и во всей конторе. Огромный стол утопал в картах Тихого океана, изрисованных синими пятнами и красными пунктирами маршрутов. По краям высились стопки смет и японские словари с иероглифами, похожими на автографы пьяного паука. В углу громоздились коробки с каким-то барахлом.

Посреди этого бедлама сидел измотанный господин лет сорока, с вытянутым лицом и скошенным подбородком — типичный результат генетических экспериментов аристократии. Короче, нихрена не Караченцев — обычный придворный со следами вырождения на челе.

Но глаза его, живые и бойкие, говорили, что передо мной — человек, что тащит на горбу многомиллионный проект и скорее сдохнет, чем отступит. Я видел такие глаза у себя в зеркале в девяносто восьмом, когда голыми руками выгребал из-под обломков дефолта. Таких людей нельзя недооценивать: они либо сворачивают горы, либо ломают шеи.

— Толстой? — камергер мазнул по бумагам взглядом, левой рукой ставя подпись, а правой перекладывая карты. — Живописец? Из Академии?

— Так точно, ваше превосходительство.

Живописец. Ага. С факультета рисования картошки с ушами.