Самозванец (СИ) - Коллингвуд Виктор

— Намедни государь утвердил состав кругосветной экспедиции, — досадливо морщась, продолжил командир полка. — Камергер Резанов с капитаном Крузенштерном отправляются к берегам Америки. Дело государственной важности. Резанову в свиту, для солидности и представительства перед дикарями да японцами, понадобился человек из хорошей фамилии. Ну, я подсуетился, выбил место для Федьки. Думал — океан, шторма, дисциплина флотская выбьют из него эту дурь. Настоящим офицером вернется!

Петр Александрович с силой хлопнул ладонью по столешнице.

— И что ты думаешь⁈ Этот мерзавец мне вчера сцену закатил! На колени падал. Вопил, что моря боится, что от качки умрет, что руки у него для кисти созданы, а не для вант и канатов. Грозился руки на себя наложить, если я его на корабль загоню. Тьфу, срам какой!

Отец сочувственно покачал головой. А у меня внутри будто пазл соединился.

Вот оно!

Глава 3

Экспедиция! Мать честная! Три года вдали от Петербурга. Это же законный повод исчезнуть!

Разумеется, я не мог промолчать.

— Ваше превосходительство, дозвольте уточнить. В бумагах экспедиции ваш сын значится как «граф Фёдор Толстой»? Канцелярским крысам в Адмиралтействе, наверно, не велика разница — Петрович он или Иванович? Титул тот же, фамилия та же…

Генерал кивнул. Отец, глядя на нас, затаил дыхание.

— Так давайте, я поеду вместо кузена, — сказал я. — Три года в море. На Аляску, к алеутам, к чёрту в пасть. Фёдор Петрович остается на своих кистях и гипсах. Ваша совесть чиста. А меня не будет в Петербурге, пока дело Дризена быльём не порастёт.

Тишина. Пётр Александрович медленно поднялся. Подошёл вплотную. На меня пахнуло дорогами табаком и какой-то суровой, военной властью. Долго смотрел на меня. Нехорошо так смотрел, оценивающе. Глаза у него были тяжёлые, как два чугунных ядра.

— Ни за что, — отрезал он. — Ишь ты, на край света спрятаться захотел! И не мечтай! Только я такого позора не потерплю. Мой сын — художник, а ты — бретёр. Он поплывет в кругосветное плавание, чтобы из размазни стать мужчиной. А ты отправишься в крепость, чтобы научится себя вести.

Отец побледнел.

— Пётр Александрович… брат… ну нельзя ли хоть что-то сделать? Может, к гофмаршалу нас подведёшь? Ты же с ним в хороших отношениях. Одно слово — и всё можно уладить по-тихому…

Генерал тяжело вздохнул, провёл ладонью по лицу и развёл руками. Вид у него был искренне усталый.

— Было бы больше времени, Иван Андреич, может, и помог бы. А так… завтра на рассвете я отбываю в лагеря на манёвры. Полк уже поднят, приказы подписаны. Даже не знаю, что тебе подсказать. Разве что… молись, чтобы Дризен от раны богу душу не отдал. Тогда, глядишь, и забудется.

Отец сидел, словно его только что ударили по лицу. Генерал поднялся, давая понять, что аудиенция окончена.

— Всё, господа. Больше ничем помочь не могу. Скатертью дорога… то бишь, счастливого пути. В крепость!

Мы с отцом вышли из кабинета. Лакей затворил за нами дверь с тяжёлым, окончательным стуком.

Спустившись по лестнице, мы молча сели в карету. Как только дверца захлопнулась, батюшка не выдержал.

— Ну что, граф Фёдор. Опять ты всё испортил? Я же просил — стой смирно! А ты полез со своим языком… Теперь точно Сибирь. Илюшка, домой!

Тут внутри уже весело щёлкнуло — легко, дерзко, почти радостно. Генерал сказал «нет». Отец сдался. Значит, придётся брать всё в свои руки. По-нашему. По хитрожопому.

— Илюшка, стоять! — кинул я кучеру, вконец оторопевшему от разнонаправленных приказов. — Батюшка, — спокойно и весело произнес я возмущенному Толстому-старшему — а если я сам всё проверну? Без вашего имени, без риска для вас.

Отец повернулся ко мне так резко, что карета качнулась.

— Ты с ума сошёл? Что ещё за «сам»?

— Подкуплю лакея. Пройду к кузену «проведать». Генерал отбывает на манёвры — он не узнает. Кузен сделает вид, что убыл на корабль, а сам поживёт тихонько в гостинице три дня и вернётся. Все подумают, что он уже в море. А я вместо него плыву. Списали — и дело с концом.

Отец уставился на меня, как на незнакомца. А я смело смотрел на него, сам поражаясь собственной наглости. Прежний я ни за что бы на такое не решился. А здесь язык сам чесался.

— Ты… ты серьёзно предлагаешь обмануть генерала Толстого? Подделать документы и занять чужое место? Ты хоть понимаешь, что будет, если всплывёт этакое дело⁈

Я пожал плечами и улыбнулся — той самой улыбкой, от которой в девяностых у «партнёров» начинали дрожать руки.

— Понимаю. Но ещё лучше понимаю, что если я сейчас попаду в Шлиссельбург, то, может быть, уже никогда оттуда не выйду. А так — у меня три года, чтобы исчезнуть. И вы, батюшка, наконец, увидите, что ваш сын — не просто балбес и пустое место.

Повисла тишина. Отец долго смотрел на меня. Потом медленно покачал головой.

— Чёрт возьми, Фёдор Иванович… Я тебя сегодня не узнаю. Никогда таким не был. Ладно… Действуй. Только тихо. И чтоб ни одна живая душа не узнала.

Я кивнул. Внутри уже разгорался знакомый бесшабашный огонь.

— Заметан… Хорошо. Только выдайте, пожалуйста, пару монет для подмазывания местных холуев!

Отец сунул мне несколько тяжелых серебряных рублей и остался в карете, нервно барабаня пальцами по колену. А я выскочил и, придерживая шпагу, бодро побежал обратно в особняк. У дверей, как два чугунных истукана, стояли гренадеры-преображенцы с ружьями на плече. Я направился прямо к ним, на ходу лихорадочно соображая, что бы такого сказать, чтоб пройти без палева.

— Я тут это… копоушки забыл в приёмной, братцы, — бросил я на ходу самым беспечным тоном, какой только смог изобразить. — Генерал велел вернуться и забрать.

Один из гренадеров хмуро глянул, но пропустил. Шустро проскочив внутрь, я миновал все еще битком забитую приемную, свернул за угол и почти сразу наткнулся на того самого лакея, которому отец часом раньше незаметно всучил ассигнацию.

Поймав его за рукав, сунул в ладонь серебряную монету и улыбнулся — той самой улыбкой, от которой в девяностых у людей сразу слышали шуршание крупных купюр.

— Слышь, братец, — тихо, но веско сказал я, — смерть как хочу проведать кузена. Графа Фёдора Петровича. Тихо и быстро. Ты меня не видел, я тебя тоже. Договорились?

Лакей, немного охренев от «братца», посмотрел на деньги, потом на меня — и, наконец, всё понял. Монета исчезла в кармане ливреи быстрее, чем я моргнул. Опытный!

— Сюда, ваше сиятельство, — прошептал он. — Только тихо, генерал ещё не уехал.

Взбодренный удачей, я взлетел по узкой лестнице на второй этаж. Дверь была заперта. Постучал — веско, по-хозяйски, костяшками.

— Уйдите! — донесся из-за двери сдавленный, истеричный вопль. — Я уже сказал отцу — на корабль не ступлю! В Неву брошусь, богом клянусь!

— Бросайся на здоровье, — громко и бодро отозвался я. — Только сперва дверь открой. Это Фёдор. Твой любимый кузен и по совместительству — личный ангел-хранитель.

За дверью повисла озадаченная тишина. Потом лязгнул замок. В щель высунулся бледный, всклокоченный тип с чубом, перемазанным углём, и полными ужаса глазами.

— Фёдор⁈ Но… тебя же должны были в крепость… Что ты здесь делаешь⁈

Не желая общаться в дверях, я решительно толкнул дверь плечом и вошел, как к себе домой.

Комната напоминала склад после артобстрела: гипс, эскизы, голая Венера в углу и наполовину собранный рундук. Сам кузен не производил впечатления мореплавателя: тонкие черты лица, острый нос, мелко дрожащие губы. Одно слово — художник. Которого может обидеть каждый.

— Ну что, аргонавт? — я широко улыбнулся и сгрёб со стула ворох набросков. — Не желаешь, значит, к дикарям плыть? Правильно. Я бы тоже не хотел.

Феденька смотрел на меня круглыми глазами, всё ещё не веря, что это не сон.

— Да это же ужас кромешный… — выдохнул он дрожащим голосом. — Куда-то на край света пилить! Я человек искусства, медальер. Я там с ума сойду от этих грубых людей!