Год урожая. Трилогия (СИ) - Градов Константин

Дороже любой цифры.

Вечером – дома. Ужин, картошка, котлеты. Катя рисовала Мишкин динамик (подписала «Мишкин динмик» – десять лет, простительно). Мишка – за столом, листал декабрьский журнал «Радио». Открыл на заложенной странице.

– Бать. Смотри.

Статья: «Микропроцессоры: будущее вычислительной техники». Чёрно‑белая фотография микросхемы – кремниевый кристалл, увеличенный в сотни раз. Для восьмидесятого года – экзотика. Для меня – прошлое.

– Бать, – Мишка. Глаза горящие, голос быстрый, захлёбывающийся. – Вот это штука! Это же компьютер – только маленький! Процессор, память, ввод‑вывод – всё на одном кристалле! Одном! Вместо целой комнаты с ЭВМ!

Я смотрел на страницу. И слышал – не слова, а то, что за ними. Будущее. Персональные компьютеры, интернет, смартфоны – мир, который ещё не существовал, но уже прорастал. Через статьи в «Радио». Через мальчишек, которые читали и загорались.

Мишка – загорелся. И я знал: этот огонь стоит миллиарды. Не рублей – возможностей.

– Мишка, – сказал я. Спокойно, без нажима. – А ты не думал – после школы – в Курский политехнический? На радиоэлектронику?

Он поднял голову. Не бурчал – думал. Серьёзно, по‑взрослому.

– Политехнический, – повторил. Пробуя на вкус. – Радиоэлектроника.

– Там – не только транзисторы. Там – вот это, – я показал на статью. – Микропроцессоры. Вычислительная техника. Через десять лет – это будет очень важно.

Мишка смотрел на фотографию микросхемы. На будущее, которое видел пока как картинку в журнале. Но – видел. И чувствовал – тем шестым чувством шестнадцатилетних: мир больше, чем деревня, чем клуб, чем кружок.

– Бать, – сказал он. Тихо. – А если… а что если компьютер – маленький? Для дома? Как радиоприёмник. Только – не музыку слушать, а считать. И рисовать. И писать. Типа – пишущая машинка, только с экраном?

Я замер.

Потому что Мишка – в декабре тысяча девятьсот восьмидесятого года – описал персональный компьютер. Своими словами. Детскими. «Типа пишущая машинка, только с экраном.» IBM PC выйдет через год. Macintosh – через четыре. А Мишка – уже видел. Не знал – видел.

– Мишка, – сказал я. И впервые за два года – не сдержал дрожь в голосе. – Ты даже не представляешь, как ты прав.

Он посмотрел удивлённо – «бать» не говорил таким тоном. Заметил. Подростки замечают всё.

– Бать, ты чё?

– Ничего. Горжусь. И – учи физику. И математику. Они понадобятся. Очень.

Мишка – смотрел долго. Считывал – не слова, а тон. Серьёзность, которая была больше обычной гордости.

– Ладно, бать, – сказал он. Тихо. Серьёзно. – Буду учить. И поеду. В политехнический. На радиоэлектронику.

Не «может быть». Не «посмотрим». «Поеду.» Решение – за кухонным столом, между котлетами и журналом «Радио».

Катя подняла голову:

– Бать, а я тоже поеду? В институт?

– Поедешь, Катюш.

– А куда?

– Куда захочешь.

– Я хочу – где стихи учат. Есть такой?

– Есть, Катюш. Есть.

– Тогда туда! – И вернулась к «динмику».

Валентина – у плиты – обернулась. Улыбнулась. Широко. Мишка – в политехнический. Катя – «где стихи учат». Два ребёнка, два пути, один стол.

Вечер. Декабрь. Картошка, журнал «Радио», рисунок «динмика» и разговор о будущем, которое для меня было прошлым, а для них – ещё не наступило.

Но наступит. И они – будут готовы. Потому что Мишка уже видит. И Катя уже пишет. И фундамент – заложен. Из кирпича, чернозёма, транзисторов и фиолетовых чернил.

Глава 24

Двадцать восьмое декабря. Утро. Кабинет правления. Я – один.

Люся ушла на почту (последняя отправка перед праздниками – открытки, отчёты, письмо Тополеву с планом посевной на восемьдесят первый). Крюков – на ферме, с Антониной, считают надои за месяц (первый полный месяц нового коровника – Антонина каждый день приносила цифры и каждый день сияла ярче). Зинаида Фёдоровна – дома, закрывает годовой баланс (забрала гроссбухи домой, потому что «дома – тихо, а в правлении – ходят»). Кузьмич – тоже дома: Тамара печёт к Новому году, и Кузьмич «помогает» – то есть пробует пироги и даёт советы, которые Тамара игнорирует с тридцатилетним стажем.

Тихо. Пусто. Блокнот на столе. Карандаш. Чай – остывший, забытый.

Два года. Ровно два года и два месяца – если считать от инсульта, от ноября семьдесят восьмого. Два года – в чужом теле, которое стало своим. В чужой жизни, которая стала моей. В чужом мире, который – нет, не стал моим. Остался – чужим. Потому что я помнил другой. Помнил – и молчал.

Блокнот. Чистая страница. Итоги.

Не для Сухорукова – для себя. Не отчёт – рефлексия. Слово, которое в деревне никто не произносил, потому что в деревне рефлексировать некогда – нужно пахать. Но я – не совсем деревенский. Я – попаданец, менеджер из будущего, человек, который привык раз в квартал садиться перед экраном (тогда – монитором, теперь – блокнотом) и честно считать: что сделано, что нет, что впереди.

Считал.

Колхоз «Рассвет». Ноябрь 1978 – декабрь 1980. Два года. До и после.

До: тысяча шестьсот гектаров, из которых половина – плохо обработана. Семь тракторов, три – мёртвые. Один пьющий председатель. Один запуганный агроном. Один пьющий ветеринар. Один ворующий кладовщик. Коровник – развалина. План – невыполнение десять лет подряд. Кадры – бегут. Молодёжь – бежит. Деревня – умирает.

После: три тысячи двести гектаров (включая четыреста залежей). Девять тракторов, все на ходу. Три комбайна. Пять грузовиков. Новый коровник на двести голов – с молокопроводом, вентиляцией, танком‑охладителем. Три бригады на подряде. Сорок два двора с подсобными хозяйствами. Радиокружок – двенадцать человек. Школьный огород – вся школа. Текучка кадров – ноль. Ноль. Впервые за десять лет – ни один человек не уехал.

Цифры. План – сто восемь процентов при повышенном встречном. Кузьмич – тридцать центнеров. Молоко – плюс четырнадцать процентов за первый месяц нового коровника. Мясо – сто семь. Олимпийские поставки – выполнены. Две проверки (ОБХСС, обкомовская комиссия) – пройдены без нарушений.

Финансы. Колхоз – в плюсе. Фонд развития – восстановлен после строительства. Зарплаты – выплачены. Бонусы – выплачены. Зинаида Фёдоровна – каждую цифру пересчитала трижды и поставила точку. С нажимом. Окончательно.

Люди. Я закрыл глаза. Увидел – не цифры, а лица.

Кузьмич – усы, ушанка, тридцать центнеров. «Палваслич, откуда ты это знаешь?» – спрашивал в бане. «Лишь бы работало» – отвечал сам себе. Наставник, учитель, мужик, которому пятьдесят два года – и который впервые в жизни зарабатывает то, что заслужил. Андрей – жив, в учебном центре. «Пока» – но жив.

Крюков – очки, тетрадь, чернозём в горсти. «Лучшая посевная за двадцать лет» – его слова, его правда. Впервые – самостоятельный. Впервые – с коллегой (через Тополева). Впервые – счастливый (насколько может быть счастлив человек, который забывает надеть очки, потому что смотрит на поле).

Антонина – ватник, белый халат, двести коров по именам. Коровник – стоит. Мечта – сбылась. Начинает думать масштабнее: «А если – переработка? Масло, сметана?» Двадцать лет «если бы» – закончились. Началось – «а что если».

Семёныч – два года трезвый. Семьсот тридцать дней. «Ты нужен» – держит. Изолятор в новом коровнике – его. Стол, аптечка, порядок. Человек, которого водка чуть не убила – и которого два слова вернули к жизни.

Лёха – двадцать четыре года, карандаш за ухом, три проверки – выстоял. Олимпийские поставки – координировал. Маша из соседнего села – девушка (Люся доложила). Мальчик, который мямлил – стал мужиком, который говорит «подтверждаю».

Нина – блокнот на столе, не в шкафу. «Повестку – во вторник.» Тридцать лет в одной позиции – сдвинулась. Партнёр – не враг. Ещё не союзник – но партнёр.

Валентина – директор школы. Кочегар не пьёт. Огород – вся школа. Учебники – нашла. Мел – нашла. Два блокнота на одном столе. Тандем.