Год урожая. Трилогия (СИ) - Градов Константин

Семёныч – трезвый. Третий Новый год подряд. Стакан с лимонадом. Прямой, седой, спокойный. И – никто не предлагал «ну хоть глоточек», потому что все знали и все уважали.

Лёха – с Машей. Из соседнего села, познакомились на уборке у весовой. Оба – красные. Два яблока на ёлке. Карандаш за ухом – даже на Новый год.

Зинаида Фёдоровна – в строгом платье, с брошью. Люся – рядом. Две женщины правления – как на параде.

Дед Никита – девяносто лет. С палкой, в тулупе. «Пока дышу – праздную.»

Тётя Маруся – в праздничном белом платке. С осанкой женщины, которая заработала пятьсот тридцать рублей на подсобном и теперь – знала себе цену.

Триста человек. Вся деревня. Клуб – полный. И – музыка из Мишкиных динамиков. Пугачёва пела – и голос летел по залу, усиленный, живой. Другой Новый год. Новый.

Нина пришла в платье.

Тёмно‑бордовое. Строгое – конечно: Нина не умела «не строгое». С длинными рукавами, с воротничком‑стоечкой. Без значка «Ветеран труда». Но – платье. Не костюм. Женская одежда, которую Нина, по моим подсчётам, не надевала лет десять.

Кот – дома, один. Нина – с людьми. Впервые за два года – на празднике не в президиуме с блокнотом, а – среди. Как гостья. Как соседка. Как человек.

Она села рядом с Валентиной.

Я видел через зал, через головы, через мерцание гирлянд. Директор школы и парторг. Жена председателя и женщина, которая год назад писала на этого председателя «сигнал». Рядом. На одной скамейке.

Разговаривали. О чём – не слышал: зал, музыка, Пугачёва. Но видел: Валентина улыбалась. Нина кивала. Валентина наклонялась, говорила что‑то. Нина отвечала – коротко, по‑нинински. Валентина смеялась. Нина – нет. Но уголки губ – чуть дрогнули. Может быть.

Две женщины. Год назад – враг и жена врага. Теперь – коллеги? Соседки? Подруги? Рано для «подруг» – это слово не раздают. Но – шаг. В тёмно‑бордовом платье – шаг.

Полночь.

Куранты – по телевизору «Рубин», поставленному на сцену (идея Мишки: «Бать, давайте телик в клуб, все вместе смотреть будут»). Двенадцать ударов. Зал – молчал.

Шампанское. Через Артура – две коробки, двадцать четыре бутылки. Пробки – в потолок. Пена. Смех. Гранёные стаканы – бокалов не было, но шампанское и в гранёном стекле пенилось одинаково.

Я встал. У стола. С гранёным стаканом. Зал затих.

– За «Рассвет», – сказал я. Тихо, своим голосом. – За людей, которые его построили. За тех, кто с нами. И – за тех, кто далеко.

«За тех, кто далеко.» Андрей Кузьмичёв – далеко. Все поняли.

Кузьмич – ровный, прямой. Тамара – глаза мокрые. Тишина – секунда. Та тишина, когда деревня думает об одном, молча, вместе. Потому что деревня – это когда чужая боль – твоя. Когда «за тех, кто далеко» – не формула, а имя.

Потом – звон. Стаканы – друг о друга.

– С Новым годом!

Триста голосов. Кузьмич обнял Тамару. Крюков пожал руку Степанычу. Антонина чокнулась с Марусей. Семёныч поднял стакан с лимонадом. Лёха чокнулся с Машей – оба красные. Дед Никита: «С Новым годом, ребятишки. Девяносто первый встречаю. Даст бог – не последний.»

Мишка – за пультом – поставил Магомаева. «Синяя вечность» полилась из динамиков – его динамиков, его звук, его клуб.

Катя – уснула. На диване у стены, свернувшись калачиком, обняв безухого зайца. Подушка – Тамарина шаль. Во сне – улыбалась. Потому что десять лет – возраст, когда мир – добрый.

Домой – пешком. По снегу, в темноте, под звёздами. В деревне без фонарей – видно каждую.

Катю я нёс на руках. Двадцать восемь килограммов – щека на моём плече, заяц – в свесившейся руке. Дышала ровно, тепло, в шею.

Мишка шёл рядом. Сам, но едва – не от алкоголя, от усталости: четыре часа за пультом, «я всё сделал». Глаза закрывались, ноги заплетались, раз споткнулся о сугроб.

Валентина – под руку. Молча. В голубом платье под пальто, в пуховом платке, с янтарной брошью, которая чуть мерцала в темноте.

Дом. Тепло – из печки. Запах – свой, родной: дерево, хлеб, канифоль.

Катю – на кровать. Валенки – сняла, остальное – пусть. Заяц – рядом, под одеялом.

Мишка – до комнаты. «Бать, с Новым годом.» Дверь – закрылась. Через минуту – тишина: уснул мгновенно, по‑подростковому.

Тишина. Ходики. Снег за окном.

Валентина – у зеркала. Разбирала волосы – снимала заколки, распускала. Медленно, привычным движением. Женщина, которая разбирает волосы при мужчине, – доверяет. Не секрет – себя. Настоящую. Домашнюю.

– Валь, – сказал я. С кровати. – Ты – красивая.

Она обернулась. Голубые глаза – в свете ночника.

Улыбнулась. Не уголками – широко. Той улыбкой, которую видел – редко. Настоящей. Свободной. Счастливой.

– Паш, – сказала она. – Ты пьяный?

– Нет. Трезвый. Два года трезвый. И два года – счастливый.

Она смотрела. Долго. С улыбкой, которая не уходила – держалась на тысяче дней, в которых муж не пил, приходил домой, говорил «ты красивая», носил дочку на руках, слушал сына. Тысяча дней – фундамент. Крепче бетона.

– Паш, – сказала Валентина. Тихо. – Я тоже. Два года. Счастливая.

Тишина. Ходики – тик‑так. Снег. В соседней комнате – Катя с зайцем, во сне улыбается. В другой – Мишка, а на столе – паяльник, схема, журнал «Радио». За стеной – деревня в дымах и тишине. За деревней – поля под снегом.

Новый год. Тысяча девятьсот восемьдесят первый.

Третий – и лучший. Первый был шоком. Второй – тревогой. Третий – покой. Глубокий, тихий, заслуженный.

Валентина легла рядом. Тепло. Близко.

– Спокойной ночи, Паш.

– Спокойной ночи, Валь.

Тишина. Ходики. Снег.

Впереди – область. Доклад. Новые масштабы. Но – это потом.

Глава 26

Письмо пришло двенадцатого января.

Люся принесла почту – как обычно, стопкой, в девять утра, с чаем. Конверты: район (плановые документы), Попов (счёт за горючее), подписка на «Сельскую жизнь» (январский номер, передовица – «Продовольственная программа – дело всей партии»), открытка от Тополева (с Новым годом, от руки, мелким почерком, на обороте – «Палваслич, подряд запустил, одна бригада, первые результаты к осени, спасибо за всё, Тополев»). И – конверт.

Другой конверт. Не районный – плотный, белый, с гербовой печатью в углу. Обратный адрес – Курский обком КПСС. Машинописный, без ошибок, на хорошей бумаге – той, обкомовской, которая отличалась от колхозной, как шампанское от лимонада.

Я взял конверт. Повертел. Печать – настоящая, круглая, с серпом и молотом. Штамп – «Исходящий № 014/с от 09.01.1981». Адресат – «Председателю колхоза 'Рассвет" тов. Дорохову П. В.» Лично.

Открыл.

Один лист. Машинопись. Через полтора интервала. Аккуратная, без помарок – секретарша обкома печатала на электрической «Оптиме», не на колхозной «Москве», которая жевала ленту и пропускала буквы.

'Уважаемый Павел Васильевич!

Сельскохозяйственный отдел обкома КПСС приглашает Вас принять участие в областном совещании по вопросам повышения эффективности сельскохозяйственного производства, которое состоится 18 февраля 1981 года в здании Курского обкома КПСС.

В рамках совещания Вам предлагается выступить с докладом по теме: «Опыт внедрения бригадного подряда в колхозе ‚Рассвет» и пути повышения урожайности зерновых".

Просим подтвердить Ваше участие до 1 февраля 1981 года.

Заведующий сельскохозяйственным отделом обкома КПСС Мельниченко В. Г.'

Мельниченко. Не Фетисов – Мельниченко. Завотделом – начальник Фетисова. Приглашение – не от замзава, а от зава. Через голову Фетисова? Или – с ведома, но не по инициативе? В любом случае – уровень.

Область.

Я положил письмо на стол. Аккуратно, по центру, рядом с блокнотом. Посмотрел – на конверт с гербовой печатью, на машинописный текст, на подпись.

Область. Доклад. «Опыт внедрения бригадного подряда». Мой опыт – на областном уровне. Не районное совещание, где двадцать два председателя и Сухоруков в президиуме. Областное – где сотни. Где – обком. Где – первый секретарь. Где – люди, которые решают судьбы не деревень, а – районов.