– Ну, вось туточки расположимся, – сказал старшина, указывая на небольшой овражек, – ни один бис не увидеть.
Расположились. Перекусили сухим пайком. Отдохнули от перехода. Стало смеркаться.
Все это время я вслушивался в окружающее. Нет, ничего такого. Шум моря, шум леса. Парням я разрешил подремать, а сам решил не расслабляться. Ничего страшного. Потом отдохну.
Пришла ночь. Стало сильно прохладнее, но мы к этому были готовы. Луна была растущая, почти полнолуние. Видимость вполне нормальная.
Я все время был в напряжении, которое росло с каждым часом – и чувствовал, что нахожусь на пределе. Нет, до рассвета продержусь, это нормально. А вот потом свалюсь точно. Но это будет уже неважно.
Задремал и двужильный местный старшина. Я его будить не стал, но примерно в пол‑второго ночи растолкал всех:
– Ребята, подъем. Ордена‑медали проспите.
– Да не должны, – пошутил за всех Мальцев.
С этого момента старательно вслушивались все. Но самым чутким оказался лейтенант Федюкин.
– Слышите? – прошептал он.
Вроде бы никто ничего не разобрал. Но вот я различил очень далекое, едва слышное тарахтение.
– Катер?
– Ага, – лицо лейтенанта расплылось в призрачно‑лунной улыбке. – Дизелек стучит.
Вскоре звук судового мотора стал слышен отчетливо.
– Готовность номер один, – шепотом приказал я.
Теперь можно было различить на море небольшую движущуюся тень – баркас спешил с полностью погашенными огнями. Ближе к берегу, ближе, ближе, совсем рядом…
Из леса показались три фигуры. Двинулись к берегу.
Напряжение достигло пика.
Глава 25
Ребята аж дыхание затаили.
Три фигуры тяжеловато двигались по песку к кромке воды. Две рослые мужские, одна небольшая женская. Все трое были равно навьючены большими, даже огромными рюкзаками или вещмешками.
С баркаса замигал фонарик. Просто так или азбукой Морзе – черт его знает, не силен я в этой музыке. Да похоже, никто из нас не владел темой.
Катер осторожно, самым малым ходом подгребал к берегу, чтобы не зацепить дно. Трое остановились у самой кромки воды.
– Давайте! – донеслось с судна. – Мы ближе подойти не сможем, шагайте вброд. Примем, не волнуйтесь.
Трое приостановились как бы в нерешительности.
– Чего ж они… – прошептал Мальцев.
И тут мне почудилось, что самый рослый как будто вскинул руку.
Нет, не почудилось!
Вспышка. Выстрел.
И два, и три. И после малой паузы – четыре.
Этот гад стрелял из пистолета беглым огнем, не заботясь о меткости Тем не менее, попадания были – с баркаса раздалась отчаянная нецензурная брань.
Трое бросились бежать прочь.
– Вперед! – крикнул я. – Брать живыми.
И мы бросились к бегущим.
– Стой! – рявкнул Мальцев. – Стой, сволочь!
С катера раздалась запоздалая стрельба. Кто‑то спрыгнул с борта в воду.
Маленькая фигурка упала. Попыталась встать и опять рухнула.
– Генрих! – отчаянный женский крик. – Генрих, помоги!
Женщина приподнялась, зовя на помощь:
– Я ранена, помоги!
И Генрих помог.
Рослая фигура вновь вскинула руку. Выстрел.
Женщина упала ничком.
Двое побежали в разные стороны.
Я всегда стараюсь в бою держать голову холодной. Да хоть бы и не в бою. Но тут злоба захлестнула меня. Этот урод без всякой жалости убил свою женщину, самого близкого себе человека! Это как? Это укладывается в голове⁈
В моей – нет. А вот у этого скота – легко.
Мне хотелось догнать его и порвать на части. Вот так, разодрать на хрен, чтобы ни духа, ни памяти не осталось на Земле от этой твари. Но я ж отлично сознавал, что живу не хотелками, а долгом, присягой, выполнением поставленных задач. И я вскинул ППШ, ловя прицелом ноги бегущего.
Фигура была очень плохо, очень размыто видна на фоне леса, а с баркаса вразброд, с ожесточением палили. Я не на шутку подумал, что эти хреновы стрелки‑радисты могут сейчас меня зацепить – но что ж делать, такова жизнь.
Я ударил короткой очередью. Зараза!
Промазал.
Кто‑то из моих открыл огонь. Видимо, лупили по второму, по Батищеву. И в ответ огрызнулась очередь – из МП‑40.
А мой «подшефный» все так же мелькал почти неуловимой тенью в темноте, что делалось критичным. Шмыгни он в лес – и не найти. И убить его я тоже не мог.
Я сделал вдох‑выдох, прижал приклад к плечу плотнее. Прицел в темноте – штука относительная, но я уж постарался.
Краткая очередь. Три патрона. Тень бросило вниз и вправо.
Есть! Я бросился туда.
Тень превратилась в раненого, ползущего со стоном, волоча перебитую ногу.
– Тебе вторую ногу прострелить? – спросил я таким голосом, что у подонка враз исчез всякий запал к сопротивлению.
– Сдаюсь, – прохрипел он. – Все, сдаюсь!
– Жить значит, захотел? Понятно. А баба твоя жить не хотела, да? Ты так решил за нее. А я сейчас за тебя решу! Мне лично совсем неохота, чтобы ты жил, небо коптил. Лучше вон, в море на корм рыбам. Все больше толку для матушки‑Земли. А?
– Ваша воля глумиться над пленным, – с благородной слезой молвил фольксдойче. По‑русски, кстати, без малейшего акцента и диалекта. Как нормальный житель русского мегаполиса.
– Моя воля – душу твою поганую отправить на свидание с сатанинским отродьем, – спокойно сказал я. – Но не могу.
Сзади послышались торопливые шаги. Я обернулся. Спешил один из моих парней, старшина Коноваленко.
– Товарищ майор, как вы тут?
– В норме. Второго взяли?
– Без сучка и задоринки. То есть без единой царапины.
Я даже немного удивился:
– Ловко! Ну, молодцы. Потерь нет?
– Нет. На судне вроде задело кого‑то. Не знаю, насколько. А этого вы подстрелили?
– Да. Слушай, старшина. Ты извини, придется тебе, как подчиненному. Такая уж твоя доля. Сделай ему перевязку. Я даже прикасаться к нему не хочу.
– Не вопрос, товарищ майор. Сделаем. Я ж фельдшер в прошлом.
– Вот как! Что ж медицину оставил?
– Да вот так жизнь повернулась. Но не жалею.
– Тогда действуй тем более. А я проконтролирую. Такую сволочь без присмотра нельзя оставлять. Федюкин где?
– Где‑то тут был… Товарищ лейтенант!
Тот вмиг предстал.
– Что там у вас? – спросил я. – Взяли, обыскали?
– Так точно. То есть взяли, но еще не обыскали. Работаем.
– Давайте.
Здесь все как‑то быстро закрутилось, засуетилось. Москвичи, попрыгавшие с катера, выбрались на берег, насквозь промокшие, трясясь от холода.
– Ре… ребята… – дрожа, как лист на ветру, проклацал зубами один, – у в‑вас медик есть?..
– Есть, – сказал я суховато. – А у вас на борту, что, нет?
– Н‑нет…
– Как же вы готовились к боевой операции? – я не упустил случая воткнуть шпильку столичным снобам.
– Д‑да вот… вот так как‑то… – пролязгал он.
– Сейчас, товарищ майор, – откликнулся Коноваленко. – Этого я обработал, сейчас гляну. Тяжело ранены?
– Н‑нет… – бедолага‑москвич трясся все сильней, холод пробирал его до костей. – Од‑дному ру… руку задело, а т‑товарищу полковнику бе… бедро по к‑касательной… Но п‑по‑потеря крови существенная…
– Наручники надень этому, – кивнул я на задержанного. – Иди, окажи помощь нашим. Федюкина ко мне!
И я распорядился взять Вальдманна под контроль, а сам отправился говорить с Батищевым.
Осветив его рожу фонариком, я убедился в ее приемлемом сходстве со словесным портретом, сделанным со слов Доллара.
– Ну вот, граждане чекисты, – недовольно бормотнул Батищев, жмурясь от яркого луча, – нельзя ли поделикатнее? Победили – так победили, радуйтесь. Но без этого пролетарского хамства. Между прочим, как профессионал, готов признать вашу качественную работу. Но и от вас требую ответного уважения.
– Для будущего покойника вы слишком много болтаете, – заметил я. – Не по делу.
– Ха, – нагловато ухмыльнулся он, – можно подумать, что вы бессмертные?
