И пошёл прочь, унося с собой дам, смех и залу. Я остался стоять у колонны с недопитым чаем и странным чувством, которого не испытывал в этом веке ещё ни разу.
Я не проиграл ни одного слова. Отбился идеально. Но при этом и не выиграл ничего. Все мои удары ушли мимо, как и его собственные. Кажется, Жадовский оказался прав.
Этот человек и в самом деле решил возомнить себя моим врагом. И враг этот не такой, с какими я имел дело ранее.
Со Штоссом я раньше мог помериться бумагами и делом, с госпитальным судом – больным, с Жадовским – языком. С этим мериться было нечем. У него совершенно иной уровень связей.
Если нам предстоит бороться, а я подозреваю, что именно к этому он и клонит…
Что ж, это будет непросто.
Жадовский вырос рядом и подал мне свежий чай взамен остывшего.
– Ну‑с, – сказал он почти сочувственно. – Вот вы и поглядели. Каков?
– С чего это он вдруг решил против меня ополчиться? Мы увиделись первый раз в жизни, – отпивая чай, поинтересовался я.
– Дешевизна его ваша задела, Михайло Алексеич, – Жадовский вздохнул. – Вернее, не ваша… Неправильно выразился. Смотрите, господин Салтыков, вы лечите дёшево и объясняете даром. А он двадцать лет продаёт дорого и молчит с латынью. Каждый ваш вылеченный мужик ему не страшен, лечите на здоровье. А вот каждый ваш листок, каждая ваша объяснённая болезнь… Вы у него не хлеб отнимаете, сударь. Вы у него отнимаете таинство его собственной деятельности. То, что он выстраивал годами, если не десятилетиями. Такое не прощают, – он отпил из моей чашки, поморщился и вернул её мне. – Живите теперь с этим знанием. Я для того вас и привёз.
Жить с этим, значит… Что ж, не беда!
Меня его слова всё равно не напугали. Я уже начал трудиться над совершенствованием медицины. И я не остановлюсь.
* * *
В среду вечером я исполнил обещанное.
Приступ к Ртищеву пришёл по расписанию, и в самом его начале, на первом ознобе, я растворил в тёплой воде две крупинки чистого хинина из заветной скляночки и напоил его с ложки. Он выпил, сморщился и обозвал моё сокровище горькой дрянью, с чем я спорить не стал. Дрянь и есть. Которой нет больше ни у кого на свете.
Дальше оставалось моё любимое и самое ненавистное занятие. Ждать.
Я сидел у кровати, считал его пульс, записывал время и спрашивал про звон в ушах, чем изрядно его злил. А про себя думал о том, что вот так, в наёмном доме за Фурштатской, при свече начались первые в истории клинические испытания чистого лекарства. Ни протоколов, ни комиссий. Один поручик, который меня ненавидит, одна склянка и один лекарь.
К полуночи стало ясно, что жар против прошлого раза сломался раньше и горел куда менее интенсивно. Утром будет видно остальное. Наука, которой я служил, началась когда‑то ровно с такого. С одного больного и одного упрямого наблюдателя.
Радоваться пока что рано. Но предварительно…
Мы с Лемке смогли. Выделили чистое вещество. И как только Антон Ртищев вылечится…
Останется только закрепить за собой это изобретение.
И изменить мир.
* * *
Четверг выдался тихим, и вечером Готье привычно расставил фигуры.
Играли мы теперь чаще прежнего. После отъезда Сергея вечера в доме стояли длинные, и наша доска сделалась для обоих чем‑то вроде печки, у которой греются. Я по обыкновению увёл королевскую пешку, прикрыл фланг и стал строить свою тесную оборону, за которую Готье бил меня уже которую партию.
Только нынче он меня бить не спешил. Сделал три хода, остановился и вдруг откинулся на спинку кресла, разглядывая доску так, точно видел её впервые.
– Странно вы играете, Михаил Алексеевич, – сказал он. – Я всё осенью думал, что мне это напоминает. А нынче понял.
– И что же?
– Ничего, – он поднял на меня глаза. – Ничего из того, что я видел за сорок лет игры. Вот в чём странность. Я играл в Лионе, в Митаве, играю здесь. Все начинают одинаково, сударь. Атака на короля, вперёд, фигуры в огонь, красота и гибель. Так учат, так принято, этим духом дышит игра. А вы… – он повёл рукой над доской, – вы дебютов наших не знаете вовсе, путаете начала, зеваете то, что знает всякий уездный игрок. И при этом бережёте короля так, как не бережёт никто из здешних. Оборона прежде всего, размен без нужды не даёте, красотой брезгуете. Вы играете, Михаил Алексеевич, будто выучились игре в каком‑то другом месте. Не во Франции, не в России, не в Германии. Где‑то, где играют совсем иначе.
Приехали… Вот уж не думал, что раскрыть меня смогут в шахматах. Самое спокойное и безопасное место в доме – шахматная доска. И даже тут нашли способ меня в чём‑то обвинить.
Готье толком не знал прежнего Михайлу и сравнивать меня с ним не мог. Он сравнивал меня с целым светом, и целый свет со мной не сходился. Умный человек нашёл несоответствие там, где я меньше всего ждал. Не в медицине, не в речи, которые я стерёг днём и ночью. В игре, которую я считал безопасной забавой.
– Где же, по‑вашему, я двигаю фигуры не так? – спросил я ровно, двигая коня.
– Не знаю, – Готье глядел на меня с живым, нескрываемым любопытством. – В том и загадка. Скажите сами. Кто учил вас играть?
Ответ у меня был заготовлен на многое, но не на это. Отец Михайлы в шахматы не играл, про учителей его я не знал ничего. Выдумывать же на ходу перед человеком, который коллекционирует несоответствия, было самоубийством.
Спас меня стук в дверь.
– Барин! – Гришкина голова просунулась в гостиную, сияющая и нетерпеливая. – Прощения просим… Неделя‑то вышла! Вы велели палочки принесть, я и принёс. Все три, как приказывали!
– Велел. Неси наверх, сейчас приду, – я поднялся и развёл руками перед Готье. – Лекарское дело, Лука Осипович. Доиграем позже?
– Доиграем, – он не пошевелился, и глаза его улыбались. – Ступайте, ступайте. Только имейте в виду, сударь. Партию мы отложили. И вопрос мой тоже остаётся на доске.
Наверху Гришка уже разложил на моём столе три ошкуренные палочки, гордый, как артиллерист при орудии.
– Вот, барин. Эта вот печная, я на ней помету углём сделал. Эта морозная. А эта сенниковая, она у меня за поясом с той стороны ходила.
Я взял палочки к свече и стал считать зарубки.
Печная, дым и растопка. Четыре приступа.
Морозная, улица и колодец. Шесть.
Я повертел третью, сенниковую, и считать пришлось дважды, потому что в первый раз я себе не поверил.
Тринадцать.
– Гриш. Когда тебя на сенниковой прихватывало? Днём, на сеновале?
– Не, барин, на сеновал я почитай и не лазил, – он поскрёб затылок. – Оно всё ночью, в каморке. Лягу, час какой посплю, и давай давить. Я уж и сидя, как вы велели, а всё одно давит. Я и резал зарубку поутру, за ночь стало быть.
Ночью. В каморке. На сеннике, который днём его не трогает, потому что днём он на нём не лежит. Я поглядел на тринадцать зарубок, и картина, которая расползалась у меня с самого Покрова, вдруг собралась вся, разом, до последнего кусочка.
Хворь его жила в постели. Грудь только отзывалась. А ведь ответ всё это время лежал на поверхности!
Старый сенник, прелая солома, годами копившая пыль и труха, отсыревшая за осень насквозь. Летом, на сквозняке, при открытых дверях, она дремала. Осенью каморку законопатили, протопили, сенник отсырел и задышал, и Гришка каждую ночь ложился лицом в то самое, что сжимало ему грудь. В моём веке я назвал бы виновников по именам, всю эту невидимую мелочь, что живёт в старой соломе и в домашней пыли. Здесь имён не было. Здесь было только правило, простое, как зарубка.
Нужно убрать постель и поглядеть, что из этого выйдет.
– Стало быть, так, – сказал я. – Сенник свой с нынешней ночи не трогай. Совсем. Спать будешь неделю в людской, на лавке, войлок я тебе дам. Кофей поутру как пил, так и пей. И новые палочки заведи, те же три. Через неделю сочтём снова.
