— Фрося, — позвал я. — Сейчас будет тяжело. Ты видела, как режут скотину?
Она кивнула, бледнея.
— Вот это примерно то же самое. Только человек. Если тебя стошнит — выйди. Но если останешься — помогай.
Она сглотнула, выпрямилась.
— Останусь.
Я взял иглу, окунул её в водку, потом в кипяток. Нитку тоже. Потом начал промывать раны — сначала кипячёной водой, потом водкой. Михей метался, стонал. Фрося держала его за плечи, прижимая.
— Ещё чуть-чуть, Михей, — бормотал я. — Терпи, братишка. Терпи.
Когда раны были промыты, я начал их сшивать. Это было кошмаром. Игла входила в распухшую, воспалённую плоть с трудом. Нитка, грубая и толстая, тянулась за ней. Я накладывал шов за швом, стараясь свести края ровно, чтобы заживало без больших рубцов.
Фрося молчала. Только дыхание её было частым, прерывистым. Но руки не дрожали. Она подавала мне всё, что я просил — тряпки, воду, ткань для перевязки — чётко, быстро, не переспрашивая.
Первая рана зашита. Вторая. Третья.
Я отстранился, вытирая пот со лба тыльной стороной ладони. Руки были в крови по локоть. Я чувствовал себя мясником, а не врачом. Но швы были ровные, крепкие. Держаться будут.
— Ткань, — хрипло сказал я.
Фрося молча подала. Я обматывал торс Михея, туго, фиксируя повязки. Потом укрыл его чистым одеялом, которое Фрося откуда-то притащила.
Михей лежал без сознания. Дыхание ровное, пульс слабый, но стабильный. Лицо всё ещё бледное, но уже не синее.
Я опустился на лавку напротив, тяжело дыша. Руки дрожали, перед глазами плыло. Адреналин начал отпускать, и я вдруг почувствовал дикую усталость.
Фрося стояла рядом, глядя на Михея. Потом перевела взгляд на меня.
— Вы… вы его спасли? — прошептала она.
— Не знаю, — честно ответил я. — Инфекция может начаться. Или лихорадка. Ещё рано говорить. Но шанс есть.
Она перекрестилась, прошептав молитву.
Я встал, пошатываясь, подошёл к рукомойнику. Смыл кровь с рук, плеснул себе водой в лицо. Холодная вода взбодрила.
— Фрося, — позвал я, вытираясь. — Спасибо. Без тебя я бы не справился.
Она покраснела, опустила глаза.
— Да что вы, Андрей Петрович… Я ничего такого…
— Ты молодец. Многие бы в обморок грохнулись. А ты держалась. Это дорогого стоит. Возьми завари ивовой коры. Прокипяти немного и дай остыть. Потом процеди через ткань. А как в себя придет — дай ему несколько глотков выпить. Можно мёда немного добавить, чтоб не таким горьким было.
За окном стемнело. Я не заметил, как прошёл день. Дверь тихо приоткрылась, и в проём заглянул Игнат.
— Командир? Как он?
— Жив, — коротко ответил я. — Пока жив. Зашил, кости вправил. Теперь дело за организмом.
Игнат вошёл, закрыв за собой дверь. Лицо у него было мрачное.
— Я всё выяснил. Хочешь сейчас доклад или утром?
Я посмотрел в окно. За ним была глухая, непроглядная ночь.
— Рассказывай.
Игнат кивнул, присаживаясь на лавку.
— Значит так. Мальчишка, его Васькой зовут, лет семь ему. Сын одного из работяг. Пацан увивался возле насоса, как дети любят. Ну, машина же — интересно. Подошёл слишком близко к цепи, споткнулся о камень. Полетел прямо на неё.
Я слушал, сжав зубы.
— Михей стоял рядом, контролировал работу. Увидел, что пацан падает. Рванулся, оттолкнул его в сторону. Парень упал, но мимо цепи. А Михей… он на том же камне поскользнулся. Потерял равновесие. Упал боком прямо на цепь.
— И его затянуло, — закончил я вместо него.
— Да. Цепь зацепила рубаху, начала тащить. Он пытался вырваться, но рука уже попала между диском и стенкой короба. Хрясь — и сломало. А потом диски стали его по боку чиркать. Мужики кинулись, но пока поняли, что делать… Один из них, Фёдор, схватил топор и перерубил ремень. Машина встала. Михея вытащили. Он ещё в сознании был, даже ругался, мол, мальчонку спас.
Игнат помолчал, потом добавил:
— Парнишка жив. Без царапины. А Михей… Если бы не Фёдор, его бы насмерть намотало.
Я закрыл глаза. В голове стучало. Моя машина. Моё изобретение, которое должно было облегчить труд. Чуть не убило человека. Да, это была случайность. Да, Михей сам кинулся спасать ребёнка. Но если бы не было этой машины…
— Не вини себя, командир, — тихо сказал Игнат, словно прочитав мои мысли. — Михей — герой. Он спас мальчишку. А машина… Машина — это инструмент. Нож тоже опасен, но мы же им не перестаём пользоваться. Тем более я всегда гаркаю, что лучше близко не подходить. А там че — ребенок…
— Знаю, — буркнул я. — Но всё равно… надо будет ограждение сделать. Чтобы никто близко не подходил. Решётку какую-нибудь.
— Сделаем, — кивнул Игнат. — Архипу скажу. Придумает.
Дверь снова приоткрылась. Фрося, неслышно войдя, поставила на стол чугунок с чем-то горячим и ароматным.
— Ужин, — просто сказала она. — Щи. И хлеб. Поешьте.
Я посмотрел на неё. Женщина, которую я даже не знал до сегодняшнего дня, готовила для нас, помогала спасать человека, держалась на ногах, когда другие бы сломались.
— Спасибо, Фрося, — сказал я. — Присаживайся с нами. Ты сегодня не меньше нас наработалась.
Она смутилась, но села на краешек лавки.
Мы ели молча, деревянными ложками. Щи были простые, но горячие и наваристые. Я не замечал, что ел, но тело требовало топлива.
— Значит, вот как, — сказал я, отставляя тарелку. — Ночуем здесь. Михея нельзя оставлять одного. Фрося, ты где спишь обычно?
— В бараке, с остальными бабами, — ответила она.
— Оставайся здесь, в конторе. Если что с Михеем — буди меня сразу. Я на соседней лавке лягу, рядом с ним. Игнат, ты где будешь?
— Здесь, — коротко ответил Игнат. — На всякий случай.
Мы устроились как могли. Я постелил на лавке свой тулуп, Игнат завалился на лавке у двери. Фрося села на стул рядом с Михеем, укрывшись платком.
Я лежал, глядя в потолок. За стеной слышались редкие голоса — прииск не спал полностью, дежурные ходили, подбрасывали дрова в печи.
Я закрыл глаза, проваливаясь в тяжёлый, беспокойный сон.
* * *
Утром Михей был жив. Лихорадка началась, как я и опасался — лицо горело, дыхание стало хриплым. Но сознание возвращалось. Он открыл глаза, посмотрел на меня мутным взглядом.
— Андрей… Петрович, — прохрипел он. — Пацан… жив?
— Жив, — ответил я, поправляя одеяло. — Без единой царапины. Ты его спас, Михей.
Он слабо улыбнулся.
— Хорошо…
Я дал ему отвар из трав Елизара, которые помогали от воспаления, сменил повязки. Михей снова потерял сознание. Раны выглядели не очень хорошо — опухшие, красные. Но гноя не было. Это давало надежду.
— Фрося, — позвал я.
Она подошла, заспанная, с красными глазами. Всю ночь не спала, караулила Михея.
— Слушаю, Андрей Петрович.
— Ты справишься за ним ухаживать? Я оставлю тебе лекарства, скажу, что делать. Но мне нужно в «Лисий хвост». Там дел невпроворот.
Она кивнула без колебаний.
— Справлюсь. Не дура. Приходилось доглядывать.
— Хорошо. Меняй повязки два раза в день. Если увидишь гной — промывай водкой. Если температура поднимется сильно — холодные компрессы на лоб. И отвар ивовой коры. Если станет хуже — шли гонца немедленно. Понятно?
— Понятно, — твёрдо сказала она.
Я повернулся к Игнату, который уже седлал лошадей.
— Через несколько дней, как Михей чуть оклемается, организуй его перевозку в «Лисий хвост». Там я за ним лучше присмотрю. Аккуратно везти, на повозке, с мягкой подстилкой. Тряска минимальная.
— Сделаем, — кивнул Игнат.
Я обернулся к мужикам, которые собрались у конторы.
— Слушайте сюда! — крикнул я. — Михей на больничном. Надолго. Может, на месяц, может, больше. Вам нужен временный бригадир. Кто тут самый старший и толковый?
Мужики переглянулись. Вперёд вышел крепкий детина лет тридцати, с чёрной бородой.
— Я, Андрей Петрович. Фёдор. Это я ремень рубил.
Я посмотрел на него внимательно. Взгляд прямой, руки сильные. Держится уверенно.
