Роковой год (СИ) - Смирнов Роман

Он взял оружие в руки. Приложил к плечу. Прицелился в стену. Вот так это будет. Вот так солдат возьмёт его в руки, поднимет, наведёт на цель. Нажмёт спуск.

Ощущение было правильным. Оружие лежало в руках как надо. Приклад упирался в плечо удобно. Палец ложился на спуск естественно. Линия прицела ровная, глаз находил её сразу. Он опустил оружие, положил на верстак. Посмотрел долго как мастер смотрит на работу, которая ещё не закончена, но уже начинает обретать форму.

— Ну, здравствуй, — сказал он тихо. — Посмотрим, что из тебя выйдет.

К вечеру пришёл Воронов. Он появлялся раз в неделю — просто так, поговорить, выпить чаю. Симонов уже привык к этим визитам. Воронов был единственным человеком, с которым можно было говорить о работе, не объясняя каждое слово.

— Слышал, к вам немец приезжал? — спросил Воронов с порога. — Инженер какой-то, по станкам.

Симонов пожал плечами.

— Не видел. Я из мастерской почти не выхожу.

— Ну и правильно. Меньше знаешь — крепче спишь. — Воронов прошёл к верстаку, увидел оружие. — Ого. Это оно?

— Оно. Вернее, начало его.

Воронов подошёл, взял в руки. Повертел, приложил к плечу, прицелился в угол.

— Лёгкое.

— Три кило пока. Со стволом и магазином будет четыре, может, четыре с половиной.

— Всё равно легче мосинки.

— В полтора раза. Пока что.

Воронов опустил оружие, посмотрел на Симонова.

— А стрелять будет?

— Когда патроны придут узнаем.

— Когда придут?

— Месяц. Может, полтора.

Воронов кивнул, положил оружие обратно.

— Знаешь, — сказал он, — я много думал после нашего разговора. Про дистанцию боя, про то, что между винтовкой и автоматом пустота. И я тебе скажу: если эта штука будет работать она изменит всё.

— Это если.

— Ты сам не веришь?

Симонов помолчал.

— Верю, — сказал он наконец. — Верю, что идея правильная. Но между идеей и работающим оружием тысяча шагов. И каждый шаг можно сделать неправильно.

— А ты делаешь правильно?

— Стараюсь.

Воронов достал фляжку, открутил крышку.

— Давай за это. За то, чтобы получилось.

Симонов покачал головой.

— Я не пью, ты знаешь.

— А я выпью. За тебя.

Глава 8

Доклад

Вебер пришёл в воскресенье, как договаривались. Рихтер ждал его в парке Горького, на той же скамейке, где они встречались в прошлый раз. Февраль выдался мягким — всего минус пять, почти весна по московским меркам. Снег подтаивал, с крыш капало, под ногами хлюпала серая каша. Люди гуляли семьями, дети катались с горки на санках, где-то играл патефон. Агент появился ровно в два — пунктуальный, как всегда. Пальто застёгнуто, шарф обмотан вокруг шеи, в руках газета. Выглядел спокойным, но Рихтер заметил, как он оглядел аллею, прежде чем подойти. Профессиональная привычка, въевшаяся в кровь.

— Герр Мюллер.

— Карл. Присаживайтесь.

Вебер сел рядом, развернул газету — «Правда», четыре дня назад, — и положил на колени. Со стороны выглядело так, будто два знакомых читают прессу и обмениваются мнениями о погоде.

— Как съездили? — спросил Рихтер.

— Хорошо. Познавательно.

— Рассказывайте.

Вебер рассказывал почти час.

Он начал с вокзала, маленький город, провинциальный, ничего особенного. Гостиница, в которой портрет Сталина висел даже в туалете. Завод — огромный, три тысячи человек, три смены, работа кипит. Охрана на проходной, молодой сопровождающий по имени Саша, который старательно уводил его от всего интересного.

— Двери с вооружённой охраной, — говорил Вебер, глядя в газету. — Участки, огороженные ширмами. Люди, которые заходят туда и выходят с озабоченными лицами.

— Вы что-нибудь видели конкретное?

— Нет. Но я слышал.

Он рассказал о столовой, о седоусом инженере, который проболтался о Симонове. Потом о пивной, о разговоре рабочих, о «чём-то среднем» между винтовкой и автоматом, о новом калибре.

— Они говорили об этом открыто?

— Не то чтобы открыто. Понизив голос, оглядываясь. Но говорили. Видимо, на заводе это секрет Полишинеля* — все знают, никто не говорит вслух, но в пивной после третьей кружки язык развязывается.

(Выражение «секрет Полишинеля» появилось в конце XVI века на сцене ярмарочного театра Франции.)

Рихтер слушал, не перебивая. В голове складывалась картина.

— Имя, — сказал он. — Вы уверены в имени?

— Симонов. Да, уверены. Его упоминали несколько раз, в разных контекстах. Конструктор, работает над чем-то новым, не выходит из цеха, жена плачет. — Вебер позволил себе тень улыбки. — Русские любят драматизировать.

— Это всё?

— Почти. Ещё одна деталь. — Вебер перевернул страницу газеты, не глядя на текст. — В последний день, когда я уезжал, женщина на стойке гостиницы сказала что-то странное. «Приезжайте ещё». Обычная вежливость, но интонация… Мне показалось, что она знает, зачем я приезжал.

— Показалось?

— Может быть. Может быть, паранойя. Но в этой стране паранойя признак здравого смысла.

Рихтер кивнул. Он понимал, о чём говорит Вебер. В Москве было невозможно знать наверняка, следят за тобой или нет. НКВД было везде и нигде, как воздух, как давление, которое ощущаешь, но не можешь измерить.

— Вас не остановили? Не задержали?

— Нет. Командировка прошла штатно. Я даже получил благодарность от местного начальства за консультации по станкам. — Вебер сложил газету. — Если за мной следили, то очень хорошо.

— Или не следили вообще.

— Или так.

Они помолчали. Мимо прошла женщина с коляской, колёса скрипели по мокрому снегу. Ребёнок внутри спал, укрытый одеялом.

— Что вы собираетесь делать с этим? — спросил Вебер.

— Написать отчёт. Отправить в Берлин.

— И?

— И ждать. Как всегда.

После ухода Вебера, Рихтер ещё полчаса сидел на скамейке.

Он думал о том, что услышал. Симонов. Новый калибр. Проект на самом верху. Всё сходилось — информация от Лебедева, запрос из Берлина, теперь это. Три источника, три подтверждения. Достаточно, чтобы написать серьёзный отчёт. Но достаточно ли, чтобы Берлин обратил внимание? Он встал, прошёлся по аллее. Ноги затекли от долгого сидения, холод пробрался под пальто. Пора было возвращаться.

В посольство он пришёл к пяти. Поднялся к себе в кабинет, зажёг лампу, сел за стол. Достал чистый лист бумаги и начал писать. Отчёт получался длинным. Он начал с предыстории — запрос из Берлина, потеря контакта Лебедева, решение отправить Вебера. Потом детали поездки: завод, охрана, закрытые участки. Разговоры с инженерами, слухи в пивной, имя Симонова. И наконец выводы.

Выводы он формулировал осторожно, взвешивая каждое слово. Не «русские создают новое оружие», а «имеются основания полагать». Не «это изменит баланс сил», а «может представлять интерес». Язык разведки — язык предположений и оговорок, в котором категоричность считается дурным тоном.

Он писал:

'По совокупности данных, на заводе № 2 в Коврове ведётся разработка нового образца стрелкового оружия под патрон промежуточного калибра (между винтовочным и пистолетным). Проект носит секретный характер и, по непроверенным данным, курируется на высшем уровне.

Конструктор — Симонов С. Г., ранее известный по работе над автоматической винтовкой АВС-36. Сроки и этап разработки неизвестны. Однако интенсивность работы указывает на высокий приоритет проекта.

Он перечитал написанное, поправил несколько фраз, переписал набело. Запечатал в конверт, пометил грифом секретности. Завтра отправит дипломатической почтой. Через неделю — ответ. Или через две. Или вообще никакого ответа, только сухая отписка «принято к сведению».

Он положил конверт в сейф и вышел из кабинета. В коридоре его ждал Хассель. Первый секретарь стоял у окна, делая вид, что любуется видом на переулок. При появлении Рихтера обернулся, улыбнулся.

— А, герр Рихтер. Работаете в воскресенье? Похвальное усердие.

— У меня много дел.