Роковой год (СИ) - Смирнов Роман

— Моя работа, — сказал он медленно, — координируется непосредственно с Берлином. Управлением Канариса. Если у вас есть вопросы, я рекомендую обратиться туда.

— Канарис, — повторил Хассель с усмешкой. — Абвер. Военная разведка. Вы думаете, что это защищает вас от партийного контроля?

— Я думаю, что есть вещи, которые вам лучше не знать.

Хассель откинулся на спинку стула. Несколько секунд он молча смотрел на Рихтера — холодно, оценивающе.

— Знаете что, герр Рихтер, — сказал он наконец. — Вы правы. Есть вещи, которые мне лучше не знать. Но есть и вещи, которые мне лучше знать. И я их узнаю. Рано или поздно.

Он махнул рукой — идите. Рихтер встал и вышел.

В коридоре он остановился, глубоко вдохнул. Руки слегка дрожали. Он сжал их в кулаки, подождал, пока дрожь пройдёт. Хассель объявил войну. Тихую, подковёрную, но войну. Теперь нужно было быть ещё осторожнее.

Глава 9

Гильза

Порох не горел. Вернее, горел — но не так, как нужно. Слишком медленно, слишком неравномерно. Давление в стволе нарастало рывками, пуля шла криво, гильзу раздувало. Из десяти выстрелов три давали осечку, два разрыв капсюля, один застревание в патроннике. Четыре оставшихся летели куда-то в сторону мишени, но попадали только два.

Костин смотрел на результаты испытаний и думал, что они никогда не успеют.

— Давление? — спросил Елизаров, не поднимая головы от бумаг.

— Две тысячи восемьсот. При норме две четыреста.

— Много.

— Я знаю, что много.

Елизаров наконец посмотрел на него. Старик — ему было за пятьдесят, для Костина это казалось стариком, выглядел измотанным. Мешки под глазами, щетина на щеках, воротник рубашки расстёгнут. Они оба не спали вторые сутки.

— Что с порохом?

— Партия семнадцать-бэ. Та же, что в прошлый раз.

— Значит, дело не в порохе.

— А в чём тогда?

Елизаров не ответил. Взял со стола гильзу, одну из тех, что разорвало при испытаниях, покрутил в пальцах. Латунь треснула вдоль, края загнулись наружу, как лепестки мёртвого цветка.

— Толщина стенки, — сказал он наконец. — Мы сделали её слишком тонкой.

— Но так по расчётам…

— К чёрту расчёты. — Елизаров бросил гильзу на стол. — Расчёты говорят одно, металл говорит другое. Нужно увеличить толщину на две десятых.

— Это изменит вес.

— Знаю.

— И баллистику.

— Знаю.

— И придётся переделывать всю партию.

— Знаю, Костин. Всё знаю. — Елизаров потёр глаза. — Но если мы отправим в Ковров патроны, которые разрывает при каждом третьем выстреле, нас расстреляют. И если не отправим вообще — тоже расстреляют. Выбирай.

Костин не стал отвечать. Выбор был очевиден. Он работал в Климовске полтора года. Приехал сюда после института — молодой инженер, двадцать четыре года, голова полная формул и никакого практического опыта. Думал, что знает всё. Оказалось не знает ничего.

Патроны. Маленькие латунные цилиндрики, которые кажутся такими простыми. Гильза, капсюль, порох, пуля. Четыре элемента, тысячи способов сделать неправильно. Химия пороха, металлургия латуни, баллистика пули, механика капсюля. Каждый элемент отдельная наука, отдельная головная боль.

Елизаров учил его с первого дня. Не формулам — формулы Костин знал лучше старика. Практике. Тому, чего не пишут в учебниках, что можно узнать только руками, годами проб и ошибок.

Сейчас им нужен был достаточно хороший патрон. И времени на его создание не было. Задание пришло в начале января. Костин помнил тот день: пасмурное утро, снег за окном, обычная рабочая планёрка. Елизаров вошёл с листком бумаги в руках — официальный бланк, печать наркомата, подпись заместителя наркома. Лицо у него было какое-то растерянное.

— Товарищи, — сказал он, — у нас новое задание. Срочное.

Он зачитал вслух. Разработать патрон промежуточного калибра. Параметры: 7,62 миллиметра, длина гильзы 41 миллиметр, масса пули 8 граммов, начальная скорость 700 метров в секунду. Срок месяц. Первые образцы должны быть отправлены в Ковров не позднее середины февраля.

— Это невозможно, — сказал кто-то из инженеров. — На такую работу нужен год минимум.

— Невозможно — не наше слово, — ответил Елизаров. — Начинаем сегодня.

Первая неделя ушла на расчёты. Костин сидел за столом по четырнадцать часов в день, исписывая листы формулами. Баллистика, термодинамика, сопротивление материалов. Каждый параметр тянул за собой десяток других, каждое решение создавало новые проблемы.

Калибр 7,62 — стандартный для советского оружия, это упрощало задачу. Но длина гильзы 41 миллиметр — это было новое. Винтовочный патрон имел гильзу 54 миллиметра, пистолетный — 25. Сорок один — что-то посередине, чего раньше не делали.

Короче гильза — меньше пороха. Нужно было найти баланс: достаточно мощный, чтобы пробить каску на двухстах метрах, достаточно лёгкий, чтобы солдат нёс больше боеприпасов. К концу недели у них были чертежи. Теоретически идеальные. Практически никем не проверенные.

— Начинаем производство, — сказал Елизаров. — Первая партия пятьдесят штук.

Первая партия взорвалась. Не буквально — никто не погиб, не ранило. Но при испытаниях каждый третий патрон разрывал гильзу, осколки летели во все стороны. После десяти выстрелов испытания прекратили.

Костин стоял над столом, заваленным искорёженными гильзами, и пытался понять, что пошло не так. Порох? Проверили — нормальный, стандартная марка, тысячи партий до этого работали без проблем. Капсюль? Тоже нормальный. Пуля? В пределах допуска. Они переделали чертежи. Увеличили толщину стенки, изменили форму донца, добавили кольцевую проточку для экстракции. Вторая партия — ещё пятьдесят штук.

Дни сливались в один бесконечный цикл: расчёты, производство, испытания, неудача, снова расчёты. Костин перестал ходить домой — спал на диване в кабинете, ел в заводской столовой, мылся раз в три дня в душевой для рабочих. Жена звонила, плакала в трубку — он обещал, что скоро всё закончится, сам не веря своим словам.

К концу января у них было шестнадцать неудачных партий и ни одной удачной. Перелом случился в ночь на первое февраля. Костин сидел в лаборатории, разглядывая очередную партию бракованных гильз. Глаза слезились от усталости, голова гудела, руки дрожали от кофе и недосыпа. Он уже не думал — просто смотрел, механически перебирая латунные цилиндрики.

И вдруг увидел. Гильзы были разные. Не по размеру — размер был одинаковый, в пределах допуска. По цвету. Одни — ярко-жёлтые, блестящие. Другие чуть темнее, с красноватым отливом. Он взял две гильзы, положил рядом. Разница была едва заметной, но она была.

— Елизаров! — крикнул он. — Идите сюда!

Старик пришёл через минуту, хмурый, растрёпанный.

— Что?

— Смотрите. — Костин показал гильзы. — Видите разницу?

Елизаров взял, посмотрел на свет.

— Цвет разный.

— Именно. А цвет латуни зависит от состава. Больше цинка желтее. Больше меди краснее.

— И?

— И мы используем латунь с разных партий. — Костин схватил журнал поставок, начал листать.

Елизаров молчал, переваривая.

— То есть, — сказал он медленно, — гильзы из одной партии работают нормально, а из другой — рвутся?

— Именно. Мы смешивали партии, потому что не хватало материала. И получали непредсказуемый результат.

Они проверили. Взяли гильзы только из партии двенадцатого января — той, что желтее. Снарядили, отстреляли.

Десять выстрелов. Десять попаданий. Ни одного разрыва.

Костин смотрел на мишень и не верил своим глазам.

— Работает, — сказал он. — Работает, чёрт возьми.

Елизаров не ответил. Он сидел на табуретке, закрыв лицо руками. Плечи его вздрагивали — то ли смеялся, то ли плакал. Следующие две недели они работали как проклятые.

Теперь, когда проблема была найдена, всё стало проще. Отсортировали латунь по партиям, проверили каждую на состав, отбраковали негодную. Производство пошло. Но появились новые проблемы.