Дон (СИ) - Градов Константин

Я записал ещё несколько строк по техсоставу: «Хрущ — в первый эшелон, к мотору Ковальчука», «оружейник Ефремов — во второй эшелон, с боеприпасами», «ящики с инструментом по машинам — пронумеровать заранее, заклеить, не открывать в дороге». Потом отложил карандаш. На полу у нар лежала газета, которую я принёс из столовой утром. Я её не убрал в день, и она оставалась там, согнутая пополам. Я смотрел на неё минуту и думал, не подобрать ли её и не положить ли в ящик к Резниковской тетрадке. Не положил. Газета была газета, она была не моей памятью, она была сводкой Совинформбюро, и ей место было на полу, до завтра, когда её заберут.

В землянке у четвёрки сегодня лампа не горела до позднего часа. Они вышли на полосу засветло, и вернулись только к темноте, и сегодня в землянке у них было тихо. Никто не читал вслух. Я слышал короткие фразы по бытовому: «передай», «принёс», «вода», «свеча» — обычные слова. Ни одна из этих фраз не относилась к сводке, к Барвенково, к перебазированию. Они в эти слова сегодня не углублялись. Им хватало того, что мы перебазируемся; «куда» было задачей не сегодняшнего вечера. Я лёг на свои нары, не раздеваясь по шинели.

В нагрудном у меня лежали кисет Павлюченко, тетрадка Резникова, два письма от Веры (зимнее и сегодняшнее, на четыре строки), последнее письмо от Тани. Сегодняшние сводки и сегодняшнюю газету я в нагрудный не положил — газеты в нагрудный я никогда не клал, для них там не было места. Газета лежала свёрнутая на полу у нар. Завтра её заберут.

Я лежал и не закрывал глаз. В голове у меня лежали пять или шесть имён, которых я не звал, и три города, которых я не называл, и одна цифра, к которой я не подпускал. Они там лежали без движения. Утром я встану, и они там, тяжелые, останутся, и я буду их нести, и завтра, и до субботы, и до первой декады июня, и дальше. И когда придёт срок этим именам выйти в сводку Совинформбюро по своему расписанию — я ещё буду их нести. После — реже. Но и после — буду. Это и было то, что я нёс. Это и было то, чего раньше я не нёс. Я это знал, и я с этим лежал в землянке, в Кашине, двадцать восьмого мая сорок второго года, во вторник. Раньше у меня знание о будущем работало иначе. Раньше оно было запасом: что войну переживут наши, что Москва не падёт, что лето сорок первого пройдёт. Это знание давало мне выдержку, когда вокруг другие выдержки не было. Оно лежало во мне как тёплый камень в кармане, который ты держишь рукой и тебе теплее, потому что он есть. Теперь оно стало другим. Теперь у меня в кармане лежал не тёплый камень, а тяжёлый. Не помощь — груз. И груз этот мне предстояло нести до зимы, до января, до февраля — до того момента, когда в сводках Совинформбюро по этому участку фронта пойдут другие слова, и я буду их слушать, и буду молчать, и тяжесть из груди уйдёт на одну тонкость. А до того — нести.

Где-то снаружи прошёл часовой. Где-то у дальнего края аэродрома мотор подал голос, потом замолчал. Шаги часового по сухой земле были твёрдые. Я лежал и не закрывал глаз ещё долго. Через стенку землянки тянуло прохладным воздухом — то самое майское ночное тянуло, которое в Калининской лежит низко, по земле, и под утро доходит до сапог под нарами. У меня одной ладони было прохладно, другой — нет; разница объяснялась тем, что одну я держал поверх шинели, а другую под. Я перевернул левую ладонь поверх и стало одинаково. Тогда я закрыл глаза, не сразу заснув, и лежал ещё долго в этом одинаково, и в одинаковом этом — без расстояния между «знаю» и «не говорю» — у меня лежал, как лежит у человека после долгого дня, ровный спокойный груз, который от того, что его несёшь, не становится легче, но становится привычнее.

Глава 5

«Эшелон»

Двадцать девятого мая в полк пришёл приказ.

Кожуховский принёс его утром у штабной — три листа, отпечатанных через копирку, с серым штампом штаба ВВС Калининского фронта по верху и с подписью внизу. Тонкие листы, тонкая копирка, тонкий шрифт. Если читать в косом утреннем свете, виднелся отпечаток предыдущей бумаги, проступавший через копир. Я читал не в косом свете. Я читал у окна, при ровном.

Перебазирование. Полк — два эшелона. Лётная группа — перегоном через два промежуточных аэродрома, в составе боевых машин с лётным составом первой и третьей эскадрильи, и тех машин второй, что в строю. Наземная группа — эшелоном по железной дороге, через Москву на юг, с инструментом, запчастями, запасом боеприпасов в опломбированных вагонах, личным имуществом, лётным пополнением, политработниками тыла полка. Подача порожняка под наземный эшелон — первого июня. Готовность лётной группы — тридцать первого мая. Конечный пункт назначения — указан в приложении, в одном экземпляре, у командира полка.

Я прочитал по второму разу.

— Иван Емельянович, — я отложил листы. — Куда нас?

— Андрей Николаевич прочитает на разводе, — Кожуховский не уточнял, но и не отводил глаз. — Воронежское направление. Аэродром у Анны.

— Анна — это Воронежская обл.?

— Под Бутурлиновкой, по сути. К югу от Воронежа километров на сто.

— Восьмая воздушная значит.

— Восьмая воздушная, — он коротко прижал папку к боку.

Это было то, что я и ждал, и не ждал. Восьмую воздушную армию ещё в мае только разворачивали по приказу — в дивизии говорили об этом с конца апреля, но без названия. Хрюкин — командующий, я помнил это имя смутно, и помнил, что он был не из совсем старых. Воронежское направление в первой декаде июня означало одно: нас бросают в полосу, по которой только что протёрло немецкое наступление, и где сейчас тянут резервы под удар, который ещё не пришёл, но придёт.

— Полное расписание готовности?

— Тридцать первого, к четырём утра, заправка и проверка моторов. Вылет — в пять. Через Мичуринск, посадка на дозаправку. Дальше — на Анну.

— А эшелон когда подойдёт?

— Эшелон выходит первого вечером, прибывает четвёртого утром. С Бабенко, Кулагиным, Воробьёвым, Шумиловым.

— Их без меня в дороге.

— Без вас. С Бурцевым. Михаил Дмитриевич остаётся в эшелоне.

— Хорошо, — я провёл пальцем по строчке приказа.

— Машины двухместные? — я подождал секунду.

— Не на этой неделе, — отозвался Кожуховский, без выражения. — На той тоже. Андрей Николаевич сегодня запрашивал — ответ — «к концу июня, по поставке». «К концу июня». Не «в первой декаде», как было в мае. Сдвинули.

— Значит, сдвинули срок.

— Так пишут в Москве.

Он сложил три листа обратно в папку, прижал застёжку большим пальцем. Это была его привычка — закрывать папку медленно, словно проверяя, что бумага легла внутрь ровно. Я к ней привык за зиму.

— Я пошёл к Андрею Николаевичу, — сказал я.

— Иди. Андрей Николаевич ждёт.

Тридцать первого, к четырём утра, на полосе стояла плотная роса.

Ночь была короткая — конец мая, северный сектор Калининской области, в три уже светало по краю леса. Я вышел из землянки в полпятого, шинель внакидку, под шинелью — гимнастёрка и галифе, на ногах сапоги, в руке — планшет с картой и предполётной запиской. На полосе пахло травой, мокрым шинельным сукном, маслом и тёплыми моторами. Прокопенко был у семёрки с пятого часа — мотор он погонял раньше всех, проверил масло, заглушки, лыжи давно ушли в склад, и колёса под крылом стояли в утренней сырости тёмные.

— Григорий Тихонович.

— Алексей Петрович, — он распрямился от лонжерона. — Машина готова. Полные.

— Хорошо. Документы?

— У Бурцева. Всё к шести подпишут, я к шести вернусь — добью носовой щиток и закрою.

— Закрой раньше. В пять вылетаем.

— Знаю, закрою к шести точно.

Он опять опустился к лонжерону. Я постоял ещё минуту, глядя, как над дальним капониром поднимается тонкая струйка пара — кто-то из техсостава прогревал на минимальных оборотах ещё одну машину. Прокопенко при мне закрутил последний болт по щитку, защёлкнул крепления, отёр ладонь и кивнул мне в сторону кабины. Я положил планшет на крыло.