Леонид: Испания 2 (СИ) - Коллингвуд Виктор

— «Совместно» подчеркните, — сказал Ворошилов.

— Уже подчеркнул, — ответил Рыбалко.

Будённый поднялся, натягивая головной убор.

— Вы, Леонид Ильич, конницу словами не обижайте. Она ещё послужит.

— Для этого и стараемся.

— Посмотрим.

Зал заседаний постепенно пустел. Шуршали бумаги, уносили «Максим», складывали диски, кто-то вполголоса ругался — станок зацепил ножку стола. Потом ушли и они.

Остались я, Рыбалко и Жуков.

Рыбалко перечитывал протокол, отмечая места, где формулировки надо будет сделать менее взрывоопасными. Хороший организатор отличается от плохого тем, что умеет завернуть гранату в канцелярскую бумагу так, чтобы она взорвалась только в нужном кабинете.

— Павел Семёнович, по ДП и кавалерии подготовьте отдельно короткие выписки. Без «философии». Только решения, сроки, ответственные.

— Понял. А философию куда?

— Пока в стол. Потом достанем.

Рыбалко усмехнулся, собрал бумаги и вышел.

Глава 5

Пришел март тридцать шестого — нервный, слякотный, тревожный. Седьмого марта немцы вошли в Рейнскую область.

По Версалю и Локарно там не должно было быть немецких войск. Левый берег Рейна, полоса на правом — демилитаризованная зона. Бумажный замок, построенный победителями прошлой войны, чтобы Германия больше не могла просто так двинуться на Францию.

Гитлер этот замок пнул сапогом.

На рассвете девятнадцать пехотных батальонов и несколько самолётов перебросили в регион. Часть войск ушла на западный берег Рейна. В газетах это подавали через привычную дипломатическую вату: Германия ссылается на франко-советский пакт, заявляет об угрозе, требует равноправия, Европа выражает озабоченность.

А по сути всё было проще.

Немцы сделали силовой ход, французы с их перманентными политическими кризисами ничего не предприняли в ответ.

Я-то знал, насколько тонкой была эта игра. В тот момент у Гитлера ещё не было сил для настоящей драки. Если бы французы двинули войска, нескольким немецким батальонам, вломившимся в прирейнские провинции, пришлось бы откатываться назад, глотая пыль и позор. Но Париж промолчал, двуличный Лондон начал считать запятые в договорах. Европа снова решила, что если не смотреть на хищника, он, может быть, успокоится сам.

В то же время в Абиссинии итальянцы добивали войска Негуса. Мир больше не сползал к большой драке, а бежал к ней со всех ног.

В один из этих весенних дней я выбрал, наконец, время для посещения Центрального института авиационных моторов. Здесь трудился над авиадизелями конструктор Чаромский. По уже сложившейся традиции моих посещений двигателестроителей он ждал меня у испытательного корпуса.

Алексей Дмитриевич выглядел, как обычно выглядят люди, которые давно уже спят меньше нормы. Молод, нет и 40 лет. Лицо усталое, но глаза живые. Окинув нас с Устиновым взглядом, пожал протянутые руки.

— Леонид Ильич, давно о вас наслышан. Сейчас покажем вам вещь, ради которой стоило работать долгие годы!

— Показывайте, — сказал я. — Только как есть, без елея и лака. Меня интересует не доклад к юбилею, а реалии.

Он быстро кивнул.

— Тогда сразу на стенд.

Тут, за бронестеклом, стоял первый советский авиадизель — АН-1.

Двенадцать цилиндров, V-образная туша, водяное охлаждение, непосредственный впрыск. Мотор даже выглядел очень тяжелым.

— Масса? — спросил Устинов.

Чаромский бросил на него короткий взгляд.

— Тысяча сто шестьдесят килограммов в текущем исполнении.

— Текущем, — повторил Устинов. — Хорошее слово. В нём всегда прячется ещё центнер. При переходе на валовое производство это неизбежно!

— Зато мощность тысяча двести пятьдесят лошадиных сил, — резко ответил конструктор. — Расход — около двухсот килограммов топлива в час. Для дальнего самолёта это не прихоть, а жизнь. Бензиновый мотор с такой задачей тратит много больше.

— А топливная аппаратура? — спросил я.

Чаромский поморщился. Вот это мне понравилось. Не стал делать вид, что проблемы нет.

— Капризная. Насосы высокого давления, форсунки, плунжерные пары. Тут нужна точность, которой наша промышленность пока не любит баловать. Малый газ тоже мучаем. Холодный запуск — отдельная история. Но мотор работает, Леонид Ильич!

— Посмотрим.

Механик у пульта поднял руку. Чаромский кивнул.

Сначала АН-1 кашлянул, потом бокс заполнил тяжёлый, низкий рёв. Пол под ногами мелко задрожал. Стекло перед нами пошло едва заметной дрожью. Стрелки на щите поползли вверх. В воздухе сразу стало больше солярки, дыма и железа.

Чаромский весь подался вперёд.

— Видите? Давление держит. Температура в норме. Обороты стабилизировались.

Он говорил громко, почти кричал сквозь шлемофон, но в голосе всё равно слышалась гордость. Так человек смотрит на сына, который всё-таки встал после тяжёлой болезни.

Устинов, однако, явно не разделял его оптимизма.

— Очень тяжелый он у вас получился. Харьковчане добились лучшего соотношения мощности к массе!

Чаромский резко повернул голову.

— Ваш харьковский мотор слабее больше чем вдвое.

— Зато легче и ближе к серии.

— Для танка — возможно. Для дальнего самолёта пятьсот сил — это разговор ни о чём.

— Посмотрим. Если и дальше так пойдет, проще будет удвоить харьковский мотор, чем возиться вот с этим…

— Хватит, — сказал я, не повышая голоса.

Оба замолчали. А у меня появилась пища для размышлений.

Тяжёлый? Да. Слишком тяжёлый! Даже мотор Микулина был легче. Но для дальнего самолёта топливная экономичность перекрывала даже немыслимый вест в тонну с лишним. В конце концов, дизели на разведывательных самолетах — не редкость даже в 21 веке.

— Дайте длительный экономичный режим, — сказал я.

Чаромский чуть задержал взгляд на мне.

— Малый газ сейчас как раз в доводке.

— Вот его и дайте.

Он понял, что отступать некуда. Кивнул механику.

Тот плавно перевёл сектор. Рёв изменился.

Сначала всё шло терпимо. Мотор сбросил голос, стал глуше, ниже. Потом в ровном тоне появилась неприятная рваная нота. Стрелка оборотов дрогнула, из выхлопа пошёл сизый дым. АН-1 несколько секунд будто искал, на чём ему держаться, потом начал трястись сильнее.

Чаромский застыл.

Механик что-то крикнул второму. Тот наклонился к приборам. Дым стал гуще. Рёв провалился, мотор захлебнулся, дал несколько тяжёлых ударов и сорвался с режима.

Механик успел снять подачу. Тишина в боксе ударила хуже шума. Осталось только потрескивание горячего металла и запах несгоревшего топлива.

Чаромский снял шлемофон. Он явно очень болезненно переживал неудачу.

— Это тот режим, который мы сейчас отрабатываем, — хрипло сказал он. — На полной мощности держит. На малом газу начинается… вот такое свинство.

— Вижу.

— Аппаратура, скорее всего. Подача гуляет. Форсунка могла дать не тот факел. Плунжерная пара заедает при малейшем перекосе. Мы это исправляем, но…

— И давно над этим работаете?

Он ответил не сразу.

— Дольше, чем хотелось бы.

— Ну идемте, потолкуем.

Выйдя из наблюдательной кабины к стенду, я подошел к мотору. Жар от блока бил в лицо, на полу под мотором темнели пятна.

Один из механиков уже снимал кожух с топливного насоса. Чаромский подошёл рядом и молча показал на соединение. У гайки висела маслянистая капля.

Провёл пальцем. Керосин.

Устинов подошёл следом, посмотрел, неодобрительно хмыкнул

— Давление скачет?

— На отдельных режимах, — сказал Чаромский. — Не всегда. В этом и проблема: один прогон держит, на втором начинает плясать.

— Что с качеством исполнения? Форсунки? Плунжеры?

Он вытащил из лотка маленькую стальную деталь и положил на ладонь.

— Вот. Можете полюбоваться. Микронная штука, а ведёт себя как черти-что! Чуть перекос, чуть грязь, чуть температура ушла — и всё летит в тартарары.

Устинов всё-таки не выдержал.

— В Харькове с аппаратурой уже лучше. БД-2А свои часы на стенде даёт.