Солдат Отечества. 1812 (СИ) - Старый Денис

— Фуражиры, — сделал закономерный вывод я. Мародеры, узаконенные войной.

По мере приближения мы сбавили шаг и стали вести себя куда осмотрительнее. Адреналин мелкими, но обжигающими порциями начал поступать в кровь. Когда видишь живого врага на дистанции выстрела, это неудивительно.

В какой-то момент я жестом приказал остановиться. Двигаться дальше под прикрытием леса стало почти невозможно — граница деревьев забирала в сторону, и мы бы просто начали обходить усадьбу по широкой дуге. Кругами могли ходить. А прямо в сторону усадьбы раскинулся заливной луг. Трава там стояла не то что по пояс, а местами, наверное, и по самую грудь.

В голове мелькнула совершенно неуместная, гражданская мысль: какая же дикая бесхозяйственность! Некошеная трава, заброшенные, не расчищенные от подлеска поля… Впрочем, война всё спишет. Чуть поодаль от усадьбы жалось друг к другу небольшое стадо коров, голов с дюжину, а рядом овцы, четыре козы. Главный приз для изголодавшейся наполеоновской армии. Словно бы специально показывали врагу, какое именно мясо в их брюхах на ближайшие дни напитает энергией, чтобы больше убить русских.

— Сунемся — враз заметят! Возвращаться надо, хфицеру нашему доподлинно доложить всё, что высмотрели, — тихо, но настойчиво зашипел усач.

По всей видимости, он окончательно решил взять на себя роль то ли моего главного оппонента, то ли заместителя, сыплющего предложениями.

Впрочем, сказав это, усач выжидающе, даже как-то заискивающе посмотрел мне в глаза, ожидая команды. Правильно поступает, чертяка. Нам прямо сейчас открытые конфликты здесь совершенно не нужны — не хватало еще в разведке отношения выяснять.

Вот только приказ, который я намеревался отдать, в корне противоречил тому благоразумному отступлению, что предлагал усатый егерь.

— Ты, ты и ты, — я ткнул пальцем в троих бойцов, которые, как мне показалось на марше, шли по лесу чуть тише и ловчее остальных. — По-пластунски подберемся ближе. Услышим и увидим всё, что там происходит. Информации недостаточно. Надолго ли французы здесь?

— Как проберемся? — нахмурился усач, да и остальные егеря переглянулись в явном недоумении. — И что за зверь такой чудной — «энформация»? Что за «по-пластунски»?

Я внутренне поморщился. В нынешней ситуации, когда идет боевое задание, когда мы находимся в непосредственной близости от врага, внутри меня намертво срабатывал въевшийся профессионализм, свой лексикон. Автоматически запускались отработанные десятилетиями алгоритмы действий, всплывали привычные слова и термины. Мягко сказать, было чертовски непривычно на ходу переводить на язык девятнадцатого века то, что диктовало мне сознание военного из будущего. Да и не знал я особенностей местного говора.

Ну ладно, подобрал нужные слова, заменил термины. Странно, конечно, что они выражения «по-пластунски» не понимают. Пластуны-то на Кубани уже должны быть, особо обученные казаки-разведчики. Но сейчас точно не время устраивать исторический ликбез.

— На брюхе поползем, говорю, как змеи! Чтобы ни одна травинка не шелохнулась, — прошипел я.

Скепсис по отношению к моему решению, конечно, на лицах читался отчетливо, но, опять же, вслух никто не роптал. Может, потом, у костра, между собой и будут перетирать косточки мне, который слишком раскомандовался. И ладно бы в открытом бою, когда это право даровано офицером. Впрочем, ведь оно и сейчас даровано. Корнет четко приказал именно мне произвести разведку.

Мы поползли. И это было спасением, что трава на заливном лугу вымахала такой высокой. В какой-то степени, конечно, спасением: приминать эти жесткие, густые стебли своим телом оказалось адски тяжело. Зато хоть как-то скрывало те солдатские задницы, которые то и дело торчали над зеленью, когда проползали «бляхи», словно бы скошенные участки травы.

Будь мы на курсе молодого бойца в моем времени, если бы новобранцы вот так, отклячив зады, ползали «под обстрелом», то неизменно получали бы сапогом или палкой по филейной части. Чтобы наука выживания усваивалась прямо через боль.

В какой-то момент, когда заросли стали совсем уж непролазными, мы приподнимались полусогнутыми. Трава здесь стояла по самую грудь. Мы посматривали в сторону усадьбы, ненадолго ускорялись короткими перебежками, заодно проверяя, в правильном ли направлении двигаемся и не дали ли сильного крена в сторону от усадьбы.

Вскоре уже отчетливо стали видны понурые, опущенные головы согнанных крестьян. Чуть поодаль, в тени раскидистой липы, стоял небольшой изящный столик с плетеными стульями, вынесенный, судя по всему, прямо из террасы. За ним вальяжно восседал французский офицер, попивая скорее всего кофе из крошечной фарфоровой чашечки.

И пока нам было только видно, но совершенно неразборчиво слышно, что именно вещает одетый лучше всех иных, ухоженный, с тростью в руках, скорее всего барин. Все же судя по дорогому сюртуку — это действительно местный помещик. Вот только в отличие от француза, который вел себя по-хозяйски, как истинный властелин положения, барин не сидел, а подобострастно стоял рядом со столиком. Кто тут главный было уже понятно.

Я резким жестом показал своим, что идем дальше. Но теперь снова пришлось вжаться в землю и ползти на локтях. Здесь, ближе к усадьбе, трава была куда как ниже — сразу видно, что по весне её всё-таки успели один раз скосить. Благо, можно было еще как-то надеяться на наши зеленые егерские мундиры, которые неплохо сливались по цвету с лугом, но тут я уже отчаянно шипел на солдат, чтобы они не вздумали поднимать головы.

По мере приближения, слова, слетавшие с губ помещика, стали куда более разборчивыми. И то, с какой интонацией и о чем именно он говорил, заставило меня очень сильно усомниться в том, что этот человек в дорогом сюртуке — русский.

— Вы, мужики, темные, глупые и не разумеете того, что пришли к нам люди просвещенные, достойные, — вещал помещик, картинно взмахивая рукой в лайковой перчатке. — И пока прочный мир не заключится, — да, мы обязаны помогать тем, кто на этих землях отныне править станет. Воинство царя Александра убегает от императора Наполеона, как заяц от волка! И сила к нам пришла великая, такая, что её не одолеть никак. Вы же против сильного ветра или зимней метели совладать не можете? Или из-за ваших молитв дождь идти перестанет? Вот то-то же…

Причем говорил он, пусть и с легким акцентом, но на правильном русском языке. И акцент этот показался мне отнюдь не польским (что в этих краях было бы объяснимо), а именно французским — салонным, манерным. Примерно с таким же грассирующим прононсом изъяснялся и наш юный корнет, когда переходил с языка Вольтера на русский.

Я приподнял голову чуть выше, осторожно прячась в густых зарослях раскидистого куста лещины. Непреодолимое, жгучее желание посмотреть в рожу этому гладко выбритому предателю, который прямо сейчас толкал в массы такие преступные речи, побороть было просто невозможно. Да и нужно было четко уяснить диспозицию врага.

Вдруг совсем недалеко тревожно замычали коровы. Словно какой-то невидимый дирижер взмахнул палочкой, и хор пестрых буренок разом затянул свою заунывную песню. В голове мелькнула мысль, что это животные так нервно среагировали на наш запах. Хотя странно это… Но на войне, и не с такими странностями можно встретиться.

От греха подальше я медленно опустил голову в траву. И, как оказалось, сделал это весьма вовремя: помещик в этот самый момент раздраженно стал разворачиваться и бросил взгляд в нашу сторону. А мы находились буквально в пятидесяти шагах от ближайших рогатых «сигнализаций».

— Головы в землю вжали! Не дышать! — злобно прошипел я своим егерям, которые, кажется, тоже увлеклись спектаклем.

Я вдруг подумал, что тащить этих двоих с собой и ежесекундно нервничать из-за того, что они всё делают неправильно, пыхтят как паровозы и отчаянно демаскируют нас, стоило лишь по одной-единственной причине. Чтобы у меня были живые свидетели. Чтобы потом, у своих, мои слова не были восприняты как бред контуженого солдата.