Год урожая. Трилогия (СИ) - Градов Константин

Рынок с утра был полупустым – середина недели, народу немного. Первые покупатели подходили с осторожностью: смотрели, нюхали, задавали вопросы. «А чьё масло?» – «Рассветовское. Своё. Утреннее.» – «Почём?» – «Три пятьдесят кило.» – «Дорого!» – «Попробуйте – потом скажете, дорого или нет.»

Клава давала пробовать. Это был мой совет – из другой жизни, из другого мира: бесплатный образец, дегустация, trial version. В двадцать первом веке этим никого не удивишь. В тысяча девятьсот восемьдесят первом на колхозном рынке – работало безотказно.

К обеду продали всё.

Двадцать килограммов масла. Пятнадцать – творога. Десять литров сметаны. Клава вернулась с пустыми лотками и выручкой, которую пересчитала дважды, – и глаза у неё были круглые.

– Павел Васильевич, – сказала она, – они спрашивают, когда ещё привезём.

– В субботу, – сказал я.

– Там очередь была, – добавила Клава. – Под конец. Прямо – очередь.

Очередь. В стране, где очередь – национальный вид спорта, – стояли за нашим маслом. Это – не просто продажа. Это – репутация.

Тётя Маруся пришла в правление на следующий день.

Тётя Маруся – человек‑институт. Доярка, пятьдесят семь лет, неформальный лидер деревни – не потому что кто‑то её выбирал, а потому что так устроена деревня: есть человек, чьё мнение – закон. Если Маруся сказала «хорошо» – значит хорошо. Если Маруся промолчала – значит думает. Если Маруся сказала «не пойдёт» – даже я три раза подумаю, прежде чем идти.

– Палваслич, – сказала она, садясь, – я масло ваше попробовала.

– И?

– Как у бабушки, – сказала она. – Прямо – как у бабушки. Бабушка моя, царствие небесное, в Орловской области жила, корову держала, масло сбивала руками – вот такое же. Жёлтое, солёненькое, на хлеб положишь – тает.

Это была лучшая рецензия, которую я мог получить. Не от критика из Michelin – от тёти Маруси. На колхозном рынке Michelin – это Маруся.

– Антонине – спасибо, – добавила Маруся. – Я ей уже сказала. Она – молодец. И девки молодцы – Клава, Надя. Хорошее дело.

– Спасибо, Маруся.

– Только вот что, Палваслич, – она понизила голос, – Хрящев узнает – позеленеет. Вы это понимаете?

– Понимаю, – сказал я.

– Ну и ладно, – сказала Маруся. – Раз понимаете – значит, готовы. – Она встала, одёрнула платок. – В субботу приду на рынок. Творог возьму. Если творог такой же хороший, как масло, – расскажу всем.

Она вышла.

Я подумал: вот оно. Начало. Скромное – двадцать кило масла в день, деревянный прилавок на рынке, Клава с пергаментом и карандашом. Но – начало. Антонина – предприниматель, даже если она этого слова не знает. Маруся – маркетолог, даже если она этого слова не слышала. Клава – продавец, и у неё – природный талант.

Вертикальная интеграция. Контроль цепочки. Добавленная стоимость. Всё – как в учебнике. Только учебника здесь нет. Есть тетрадка в клеточку с пятном от молока.

И есть – деньги. Первые деньги от переработки, которые потекут в колхозную кассу отдельной строкой. Небольшие пока – но заметные. Достаточно заметные, чтобы кто‑нибудь заинтересовался.

Маруся сказала: «Хрящев узнает – позеленеет.»

Хрящев – ладно. Хрящев – предсказуем: позеленеет, побурчит, напишет кляузу.

Но деньги привлекают не только завистников. Деньги привлекают проверяющих. А проверяющие – это не Хрящев с его бессильной злобой. Проверяющие – это система.

Нина – проверила. Зинаида Фёдоровна – пересчитала. Документы – в порядке. Подсобное производство – законно. Реализация через колхозный рынок – законно. Излишки – незначительные. Всё – чисто.

Но я знал одну вещь, которую не знали ни Нина, ни Зинаида Фёдоровна, ни Антонина. Я знал, что через год – Продовольственная программа Брежнева. Май восемьдесят второго. Продовольствие – главная тема страны. И колхоз, который не только выращивает, но и перерабатывает – будет на виду. На самом виду.

Это – шанс. И это – риск. Одновременно.

Переработка – деньги. А деньги – зависть.

Я закрыл блокнот.

Апрель заканчивался. Впереди – посевная. Впереди – лето. Впереди – масло, творог, сметана, рыночный прилавок, Клава с пергаментом и Маруся, которая расскажет всем.

Впереди – много чего.

Пока – хватит.

Глава 4

Третья посевная.

Первая – в семьдесят девятом – была разведкой: я не знал людей, не знал землю, не знал, что такое «сеять по Курску». Сеяли на ощупь, на нервах, на Крюковской тетрадке и кузьмичёвском упрямстве. Получилось – двадцать два в среднем. Не рекорд, но для колхоза, который до меня давал пятнадцать, – прорыв.

Вторая – в восьмидесятом – была войной: встречный план, три бригады на подряде, четыреста гектаров залежей, новый коровник, ОБХСС на хвосте и Фетисов в засаде. Получилось – двадцать восемь в среднем, тридцать у Кузьмича. Два Красных Знамени подряд. Встречный план – сто восемь процентов.

Третья – должна была стать системой.

Не подвигом, не рывком, не «а давайте попробуем» – а работающей машиной, которая даёт результат не потому, что люди надрываются, а потому, что процесс выстроен. В «ЮгАгро» это называлось «переход от ручного управления к операционной модели». Здесь – просто «третий год, мужики знают, что делать».

Мужики знали.

Крюков разложил план посевной на моём столе третьего апреля – за неделю до начала, как делал теперь каждый год. План – это его тетрадь, размноженная Зинаидой Фёдоровной на пишущей машинке в четырёх экземплярах: мне, Кузьмичу, Степанычу, Митричу. Каждый экземпляр – три страницы: площади, культуры, сроки, нормы высева, удобрения, график техники.

Три года назад Крюков приносил мне план и ждал одобрения – как студент ждёт оценки. Теперь – клал на стол и говорил:

– Смотри, Павел Васильевич. Вопросы – задавай.

Не «что прикажете», а «вопросы – задавай». Эволюция в четырёх словах.

Я смотрел.

Итого по хозяйству: три тысячи шестьсот гектаров. Из них – две тысячи восемьсот основного фонда (те самые поля, которые были всегда) плюс восемьсот залежей: четыреста первой очереди – второй сезон – и четыреста второй очереди, поднятых зимой. «Рассвет» за три года вырос на четверть – территориально. Это если считать только пашню. Если считать покосы, пастбища и подсобные – ещё больше.

Культуры: озимая пшеница – основная, тысяча четыреста гектаров. Ячмень яровой – шестьсот. Сахарная свёкла – четыреста. Кукуруза на силос – триста. Картофель – сто. Прочие – сто. На залежах первой очереди – пшеница (Крюков сказал: «Чернозём дозрел, пшеница возьмёт»). На залежах второй очереди – ячмень и однолетние травы («Первый год – неприхотливое, пусть земля привыкнет»).

– Удобрения? – спросил я.

– Закрыто, – сказал Крюков.

Это слово – «закрыто» – три года назад было бы фантастикой. Удобрения в Курской области – вечный дефицит, вечный квест, вечные переговоры с Тараканом – Таракановым Виктором Кузьмичом из облснаба, который «решает» за мясо и личные отношения. Мы по‑прежнему работали через Тараканова – основная масса аммиачной селитры и суперфосфата шла через него. Но в этом году появился второй канал.

Мельниченко.

После курского совещания – звонок. Короткий, деловой, без лишних слов:

– Дорохов. Удобрения – проблема?

– Всегда проблема, Василий Григорьевич.

– Заявку на областной фонд подавал?

– Нет. Через район – подавали. Получили – шестьдесят процентов от заявки.

– Подай напрямую. На мой отдел. Я визирую.

Вот так – одним звонком – появился канал, о котором в прошлом году нельзя было и мечтать. Областной фонд удобрений – это не районные крохи, которые делят между всеми хозяйствами поровну (читай – никому не хватает). Это – целевые фонды, которые распределяются по решению обкома. То есть – по решению Мельниченко. Для «передовых хозяйств». Мы – передовые. Документально.

Заявку я подал на следующий день. Через две недели – пришло подтверждение: восемьдесят тонн аммиачной селитры, сорок тонн суперфосфата, двадцать тонн калийной соли. Плюс – и это было неожиданно – десять тонн микроудобрений: борная кислота, сульфат марганца, сульфат цинка.