Год урожая. Трилогия (СИ) - Градов Константин

Микроудобрения. Крюков, когда увидел накладную, посмотрел на меня так, будто я показал ему билет в космос.

– Откуда? – спросил он.

– Областной фонд. Мельниченко.

– Микроэлементы? Из области? – Он помолчал. – Я три года заявки писал – ни разу не дали.

– Ты заявки писал в район. Район – не давал. Область – дала.

– Павел Васильевич, – сказал Крюков тихо, – вы понимаете, что с этими микроэлементами мы можем сделать?

– Понимаю, – сказал я. – Именно поэтому – попросил.

Техника.

Десять тракторов. Три года назад было семь – из них на ходу четыре с половиной, если считать «Беларусь», который заводился через раз и ехал с креном на правый борт, как подбитый корабль. Теперь – десять. Все – на ходу. Василий Степанович – наш механик, человек‑легенда, способный воскресить любой агрегат из любого состояния, вплоть до «груды ржавого железа в овраге», – зимой довёл до ума десятый: старый МТЗ‑50, списанный в соседнем хозяйстве, купленный за символические деньги, разобранный до последнего болта и собранный заново.

– Новый, – сказал Василий Степанович, похлопав трактор по капоту с нежностью, которую другие мужчины приберегают для жён и собак.

– Новый? – переспросил я, глядя на капот, который был покрашен в три разных оттенка синего, потому что одной банки краски не хватило.

– Внутри – новый, – уточнил он.

Ладно. Внутри – новый. Снаружи – произведение абстрактного искусства. Но – едет, пашет, не ломается. А это – главное.

Три комбайна – на уборку, до них ещё четыре месяца. Десять тракторов – на посевную. Сеялки – шесть штук, две из них – с боронами в агрегате. Культиваторы, плуги, дисковые бороны – весь арсенал, перебранный Василием Степановичем за зиму с той же тщательностью, с какой часовщик перебирает механизм.

По технике мы были обеспечены – впервые за три года – нормально. Не роскошно, не с запасом – но нормально. Это значило: не ждать МТС, не клянчить трактор у соседей, не подстраивать график посевной под чужое расписание. Свои машины, свои люди, свой темп.

В «ЮгАгро» это называлось «операционная автономия». Здесь – просто: «мужики, всё наше, поехали».

Совещание перед посевной – седьмого апреля, понедельник, девять утра.

В правлении: Крюков, Кузьмич, Степаныч, Митрич, Василий Степанович, Лёха. Шесть человек. Плюс я – семь. Нина заглянула, послушала пять минут, кивнула и ушла – у неё была своя посевная: повестка партсобрания, отчёт в райком, оформление «социалистических обязательств», которые мы каждый год принимали торжественно и формально, а потом спокойно перевыполняли.

Совещание длилось сорок минут. Три года назад на таком совещании было бы два часа криков, взаимных обвинений и обиженного молчания. Теперь – сорок минут. Крюков доложил план. Бригадиры взяли свои экземпляры, просмотрели, задали вопросы – по делу, без «а почему мне меньше удобрений». Василий Степанович доложил по технике: «Десять машин, все на ходу, запчасти есть, горючее – Лёха?»

Лёха кивнул:

– Горючее – через Попова. Договорился. Двенадцать тонн солярки, три – бензина. Привезут к десятому.

– Десятого – поздно, – сказал Кузьмич.

– Привезут к девятому, – поправился Лёха, покраснев. – Я уточню.

– Уточни, – сказал Кузьмич. – Десятого мне уже пахать.

Я слушал и думал: вот оно. Рабочая команда. Не «коллектив», не «бригада» – команда. Каждый знает свою роль, каждый делает свою часть, каждый – спрашивает с других. Кузьмич спрашивает с Лёхи – не потому что начальник, а потому что ему нужна солярка к девятому. Лёха краснеет – не от страха, а от профессионального стыда: пообещал и чуть не подвёл.

Три года на выстраивание этого. Три года – и вот: сорокаминутное совещание без единого конфликта. Ну, почти без единого.

– У меня вопрос, – сказал Кузьмич, когда Крюков закончил.

– Давай, – сказал я.

Кузьмич положил руки на стол – обе, большие, тёмные, с въевшейся землёй, которую никакое мыло не берёт. Этот жест я знал: так Кузьмич готовился к серьёзному разговору.

– Тридцать пять, – сказал он.

В правлении стало тихо.

Тридцать пять центнеров с гектара.

Чтобы понять, что это значит, – немного цифр. Средняя урожайность по Курской области в тысяча девятьсот восьмидесятом году – восемнадцать центнеров с гектара. Это – средняя. Есть хозяйства, которые дают двенадцать, есть – которые двадцать два. Тридцать – рекорд. Кузьмич показал его в прошлом году – и это стало одной из причин, по которой меня позвали на доклад в Курск.

Тридцать – это Курская область. Чернозём, хороший агроном, грамотный бригадир, удобрения, техника, везение с погодой.

Тридцать пять – это Краснодарский край. Кубань. Где климат мягче, осадков больше, вегетационный период длиннее, а чернозём – не просто чернозём, а – «суперчернозём», гумусовый горизонт в полтора метра.

Тридцать пять в Курске – это как пробежать стометровку за десять секунд. Технически возможно. Практически – единицы.

Кузьмич хотел быть одним из единиц.

– Иван Михайлович, – начал Крюков.

По полному имени‑отчеству. Это значило – разговор серьёзный и Крюков не согласен. Когда Крюков был согласен, он говорил «Кузьмич». Когда не согласен – «Иван Михайлович».

– Тридцать пять – это Краснодар, не Курск, – сказал Крюков.

– А тридцать – тоже было «не Курск», – ответил Кузьмич. – Три года назад.

– Три года назад было двадцать два. Двадцать два до тридцати – это восемь центнеров за два сезона. Тридцать до тридцати пяти – это пять центнеров, но каждый из этих пяти даётся втрое тяжелее. Закон убывающей отдачи.

– Закон чего? – спросил Кузьмич.

– Убывающей отдачи, – повторил Крюков. – Это значит: чем выше поднимаешься, тем больше усилий на каждый следующий шаг.

– Знаю, как это работает, – сказал Кузьмич. – На своих ногах. Не из книжки. – Он повернулся ко мне. – Палваслич. Я не говорю – по всей бригаде. По всей бригаде – тридцать два, может, тридцать три. Но участок – двести гектаров на южном склоне, лучший чернозём – там я тридцать пять возьму. Если дадут то, что нужно.

– Что нужно? – спросил я.

– Микроэлементы, – сказал Кузьмич. – Иван Фёдорович мне объяснял: бор, марганец – это последний кусок, которого не хватает. Азот есть, фосфор есть, калий есть. А микроэлементов – нет. Вот и потолок.

Я посмотрел на Крюкова. Крюков – молчал. Это было красноречивее любых слов: агроном, который три года назад прятал тетрадь, научил бригадира говорить «микроэлементы» и «бор» – и теперь этот бригадир использует его же аргументы против него.

– Иван Фёдорович, – сказал я, – у нас есть микроэлементы. Десять тонн из областного фонда. Борная кислота, сульфат марганца, сульфат цинка. Это – достаточно?

Крюков помолчал. Вздохнул.

– Достаточно, – сказал он.

– Тогда – вопрос, – продолжил я. – Если мы выделяем Кузьмичу двести гектаров под усиленную подкормку микроэлементами – это реально даст тридцать пять?

Крюков думал. Долго – секунд пятнадцать, что для совещания – вечность. Степаныч смотрел на Кузьмича с выражением, которое я мысленно классифицировал как «уважительное недоверие». Митрич – молчал, как обычно, но глаза – внимательные.

– Реально, – сказал наконец Крюков. – Теоретически. На южном склоне, при условии нормальных осадков, при полной дозе основных удобрений плюс микроэлементная подкормка в фазе кущения и в фазе выхода в трубку – бор и марганец по листу – тридцать пять возможны. Но.

– Опять «но», – сказал Кузьмич.

– «Но» – это моя работа, – ответил Крюков. – «Но» первый: погода. Если июль будет сухим, как в семьдесят девятом, – не тридцать пять, а тридцать, и скажем спасибо. «Но» второй: сроки подкормки. Микроэлементы по листу – это двое суток окно. Раньше – рано, позже – поздно. Нужна опрыскивательная техника, нужен раствор, нужен человек, который не перепутает дозировку.

– Человек – я, – сказал Крюков. – Раствор – я приготовлю. Опрыскиватель – есть?

Он посмотрел на Василия Степановича.