— Вот и я так думаю.
Алина закрыла альбом, обняла его руками.
— А знаете, что мне нравится в живописи? — сказала она негромко. — Что можно остановить момент. Поймать свет, настроение, чувство. И оно останется навсегда.
— В кино то же самое, — Владимир посмотрел на неё. — Только ещё добавляется движение. Время. Музыка. Это как... живая живопись.
Алина повернулась к нему, глаза блеснули:
— Живая живопись! Красиво сказано.
— Это правда. Я вот сегодня раскадровку рисовал — каждый кадр как картина. Только они идут один за другим, создают ритм, рассказывают историю.
— Можно когда-нибудь посмотреть? — спросила она. — На вашу работу?
— Конечно. Приходите на студию, покажу.
Алина улыбнулась — впервые за разговор по-настоящему, тепло:
— Спасибо. Обязательно приду.
Она встала, собрала мольберт, альбом. Владимир помог — взял мольберт.
— Вам куда? — спросил он.
— На Чистые пруды. А вам?
— Туда же.
Они пошли рядом. Мольберт неловко торчал между ними, Владимир нёс его осторожно. Алина шла, прижимая к груди альбом и коробку с углём.
— Вы знаете, — сказала она, — я думала, режиссёры все такие... важные. Говорят только о кино, о себе.
— Бывают разные.
— А вы не такой. Вы... обычный. В хорошем смысле.
Владимир усмехнулся:
— Я только начинаю. Может, потом важным стану.
— Не становитесь, — Алина посмотрела на него серьёзно. — Важные люди скучные.
Они дошли до трамвайной остановки. Стояли, ждали. Вокруг темнело совсем, фонарь горел тускло. Редкие прохожие спешили домой.
— Вы часто в том сквере рисуете? — спросил Владимир.
— Два-три раза в неделю. Свет там хороший, особенно вечером.
— Тогда, может, ещё встретимся.
Алина улыбнулась:
— Может быть.
Трамвай подошёл — звеня, скрипя. Они зашли, встали у поручня. Мольберт Владимир держал между колен, чтобы не мешал другим пассажирам.
Ехали молча, но комфортно. Алина смотрела в окно, Владимир — на её отражение в стекле. Усталое лицо, пятно угля на носу, растрепавшаяся коса. Обычная девушка. Художница. Живая.
На остановке «Чистые пруды» они вышли вместе.
— Мне направо, — сказала Алина.
— Мне налево.
Владимир вернул ей мольберт. Их пальцы на мгновение соприкоснулись.
— Спасибо, что помогли нести, — сказала она.
— Не за что. И... у вас на носу, — он показал на своё лицо.
— Что? — Алина провела рукой по носу, посмотрела на пальцы — чёрные от угля. — Ой! Весь вечер так ходила?
— Творческий беспорядок, — улыбнулся Владимир.
Она засмеялась — легко, звонко. Вытерла нос платком, но только размазала ещё больше.
— Теперь совсем... — она махнула рукой. — Ладно. Дома отмоюсь.
— До встречи, Алина.
— До встречи, Владимир.
Она пошла направо, он налево. Владимир обернулся раз — она тоже оглянулась. Помахали друг другу.
Потом он пошёл дальше, к дому. На душе было тепло. Хороший день получился. Студия, команда, фильм. И встреча.
Алина. Художница с угольным пятном на носу.
Владимир улыбнулся в темноту и зашагал быстрее.
Мать ждала с ужином.
Когда Владимир поднялся на свой этаж, из коммунальной кухни доносились голоса и запах жареного лука. Он толкнул дверь — на кухне собралось человек пять.
Мать стояла у плиты, помешивала что-то в сковороде. Пётр Иванович читал газету, попыхивая самокруткой. Клавдия чистила картошку. Вася делал уроки прямо на краю стола, время от времени отвлекаясь на разговоры взрослых.
— А вот и наш кинематографист! — Пётр Иванович отложил газету, когда Владимир вошёл. — Ну что, приняли?
— Приняли, — Владимир снял пиджак, повесил на спинку стула.
Анна Фёдоровна обернулась, лицо осветилось:
— Володенька! Ну как? Рассказывай скорее!
— Дай человеку хоть сесть, — засмеялась Клавдия. — Он же с ног валится небось.
Владимир сел на свободную лавку. Мать тут же поставила перед ним тарелку — картофельные оладьи, ещё горячие, с хрустящей корочкой. Рядом плеснула сметаны из глиняного горшочка.
— Ешь, пока тёплые. А потом расскажешь.
Простая еда, но после долгого дня — лучше любого ресторана.
— Ну? — не выдержал Вася. — Что там на студии?
Владимир прожевал, запил чаем:
— Большая. Восемь павильонов, мастерские, костюмерная. Народу человек триста работает.
— Ого! — мальчишка даже тетрадку отложил. — А актёров видел?
— Видел. Один дедушка загримированным был — седую бороду приклеили, морщины нарисовали. А ему на самом деле лет сорок.
— Как это? — Вася не понял.
— Грим, — объяснил Пётр Иванович. — В кино можно кого угодно в кого угодно превратить.
— Вот это да...
Анна Фёдоровна села рядом с Владимиром, подперла щёку рукой:
— А директор какой? Строгий?
— Справедливый. Борис Петрович. Фронтовиков любит, говорит — у них стержень есть. Дал мне короткометражку снять. Если понравится — полный метр доверит.
— Короткометражка — это сколько? — спросила Клавдия.
— Минут тридцать.
— И про что снимать будешь?
Владимир отрезал ещё кусок оладьи:
— Про любовь. Демобилизованный солдат возвращается в Москву, встречает девушку-почтальона. Влюбляется. Ищет её по всему городу. Находит. Финал — танцуют вальс в парке.
Клавдия всплеснула руками:
— Ой, как романтично!
— А я сыграю? — напомнил Вася. — Ты обещал!
