— Андрей Петрович, — позвал Архип. Он стоял возле группы мужиков, которых мы отобрали. Их было уже человек тридцать. Грязные, оборванные, но в глазах появился осмысленный блеск. — Тут такое дело… Они говорят, что на Невьянском еще целая смена осталась. Доменщики. Самые толковые. Сидят, ждут у моря погоды, боятся уходить, потому как семьи там, долги в лавке заводской.
Я переглянулся с Савельевым.
— Доменщики, говоришь?
— Да. Мастер смены, Илья Петрович, голова золотая. Если он придет — домну мы запустим на две недели раньше задуманного.
Это был шанс нанести Демидовым удар под дых. Забрать не просто рабочих, а ключевое звено. Оголить производство. Пусть у них там хоть золотые горы руды лежат — без мастера плавки не будет.
— Степан! — крикнул я.
— Тут я.
— Пиши бумагу. Именную. На этого Илью Петровича. Приглашение. Гарантирую погашение долгов в лавке, подъемные, жилье. И припиши: «Ждем четыре дня. Потом предложение сгорает».
Я повернулся к Кузьме, который уже доел кашу и теперь вытирал бороду рукавом.
— Знаешь, как пробраться обратно на завод? Тропами, чтоб казаки демидовские не сцапали?
— Знаю, барин. Каждую кочку знаю.
— Возьмешь бумагу. И денег немного, на подкуп стражи, если что. Передашь лично в руки. Скажешь: Воронов слов на ветер не бросает. Кто придет — тому жизнь. Кто останется — значит пусть терпит что есть.
Кузьма кивнул, пряча серебряный рубль за щеку.
— Передам. Они придут. Им деваться некуда.
Лагерь гудел до ночи. Мы не спали. Казаки в оцеплении сменялись каждые четыре часа. Я лично обходил посты, проверял котлы.
Люди ели. Впервые за месяцы они ели досыта. И этот звук — стук ложек о металл вагонеток — был для меня слаще любой музыки. Это был звук строительного раствора, скрепляющего кирпичи моей новой империи.
Три дня в таком режиме — я валился с ног. Но когда на четвертое утро солнце коснулось верхушек елей, я увидел их.
Сначала показалась одна телега. Потом группа пеших. Они шли не как беженцы — они шли как отряд. Впереди шагал высокий старик с прямой спиной.
Это были доменщики с Невьянского.
Демидовские цеха опустели. Я не просто нанял людей. Я украл у врага его руки, оставив ему лишь пустые стены и ярость. И эта ярость была мне уже не страшна, потому что теперь у меня были люди, способные отлить против неё щит. Живой и железный.
* * *
Эйфория от прибытия мастеров сменилась холодным, звенящим напряжением уже к полудню следующего дня. Мы ждали гостей. Я знал, что они придут — Демидовские псы не отпускают добычу просто так, особенно если эта добыча — их лучшие руки.
Сигнал пришел с поста «Глаз» — Аня тут же спустилась, держа в руках расшифровку. А еще через полчаса с вышки уже кричал дозорный:
— Едут! Много! Пыль столбом! Верховые!
Я стоял у ворот, проверяя, как ходит затвор на моем штуцере. Рядом, дымя трубкой, с ледяным спокойствием наблюдал за горизонтом есаул Савельев. Его казаки уже рассредоточились: кто залег за бруствером, кто занял позиции на крышах крайних срубов, кто скрылся в леске по флангам. Мы не собирались обороняться. Мы готовились брать в клещи.
— Сколько? — спросил я, не оборачиваясь.
— Два десятка, — лениво ответил Савельев. — Заводские казаки да приказчик впереди. Ишь, нахлестывает. Торопится барин.
Я кивнул Игнату. Тот свистнул своим «волкам» — моей личной гвардии, натасканной на быстрые и тихие операции. Они растворились в тенях за частоколом, готовые выйти в тыл гостям по первому знаку.
Гул копыт нарастал, превращаясь в дробный, тревожный ритм. Пыльное облако приближалось, и вскоре из него вынырнул отряд. Впереди на взмыленном вороном жеребце гарцевал грузный мужчина в дорогом, шитом золотом кафтане и высокой шапке. Лицо красное, налитое кровью и яростью, в руке — тяжелый ременный кнут.
Приказчик. Тот самый, чью власть я вчера растоптал, накормив его людей кашей.
Отряд с ходу попытался ворваться на территорию лагеря, но ворота были закрыты, а перед ними, перегородив дорогу рогатками, стоял я. Один.
Приказчик осадил коня так резко, что тот присел на задние ноги, высекая искры подковами на копытах. Казаки за его спиной сгрудились, хватаясь за сабли и карабины.
— Отворяй, ворье! — взревел приказчик, взмахнув кнутом. Свист ремня разрезал воздух в метре от моего лица. Я даже не моргнул. — Отворяй ворота, или я сожгу твою конуру вместе с тобой!
— И тебе доброго дня, — громко, чтобы слышали все, ответил я. Голос мой звучал спокойно, сухо, как щелчок затвора. — По какому праву угрожаешь, мил человек? Здесь частная земля. Артель «Воронов и Ко».
— Частная⁈ — приказчик задохнулся от ярости. Его глаза, казалось, сейчас вылезут из орбит. — Ты, выскочка безродная! Ты укрываешь беглых! Ты украл собственность господ Демидовых! Выдай мне мою скотину, немедленно! Всех до единого!
Он ткнул кнутом в сторону лагеря, где за частоколом притихла толпа беженцев.
— Илюху-мастера! Кузьму-литейщика! Всех! Связанными выводи, иначе я прикажу стрелять!
Он был уверен в себе. За его спиной стояла вековая мощь уральских заводчиков, привычка повелевать и карать. Он не видел перед собой человека — он видел помеху, которую нужно смести, растоптать копытами.
— Стрелять? — переспросил я, чуть склонив голову.
Я медленно поднял правую руку.
Это был сигнал.
В мгновение ока декорация сменилась. Из кустов, с крыш, из-за поленниц выросли стволы. Двадцать пять штуцеров Савельева смотрели в грудь демидовским казакам. С тыла, отрезая путь к отступлению, бесшумно вышли «волки» Игната, держа карабины наизготовку.
Щелк-щелк-щелк.
Звук взводимых курков прошел волной, перекрывая тяжелое дыхание лошадей.
Приказчик замер с поднятым кнутом. Его свита, еще секунду назад готовая рубить и топтать, вдруг осознала, что находится в центре идеального огневого мешка. Дисциплина моих людей была пугающей — никто не кричал, не суетился. Они просто взяли цель.
— Посмотри вокруг, — сказал я, делая шаг вперед. — Твои люди — на мушке. У каждого моего бойца — нарезной штуцер. Первый же выстрел с вашей стороны — и в седлах лошадей никого не останется.
Лицо приказчика пошло пятнами. Спесь боролась в нем со страхом.
— Ты… Ты бунтовщик! — прохрипел он, но руку с кнутом опустил. — Ты идешь против закона! Против Демидовых! Это каторга! Я губернатору доложу! Войска пришлют!
— Закон? — я усмехнулся. — Отлично. Давай поговорим о законе.
Я махнул рукой Степану, который стоял чуть поодаль с кожаной папкой. Управляющий, бледный, но решительный, подошел и подал мне стопку бумаг.
— Здесь, — я поднял бумаги, демонстрируя их приказчику и его людям, — контракты. Вольные контракты. Подписанные каждым человеком, который вчера вошел в эти ворота.
— Филькина грамота! — сплюнул приказчик. — Они крепостные! Или должники заводские!
— Крепостных на заводах Демидова по закону лишь треть, и тех я не брал, — жестко парировал я, подходя к стремени его коня. — А остальные — вольнонаемные. Контракты у них истекли. Или были нарушены невыплатой жалованья.
— А долги⁈ — взвизгнул он, цепляясь за последнюю соломинку. — Они должны лавке! Они должны конторе! Пока долг не выплачен, они — собственность завода!
— Долги… — я достал из папки второй лист, гербовый. — Вот здесь опись. Я лично, Андрей Петрович Воронов, купец второй гильдии, перекупил все их долговые обязательства.
Я сунул бумагу ему под нос.
— Здесь заверенное реестровое письмо в вашу контору. Вексель на предъявителя. Я заплатил за их свободы, слышишь? За каждого. С процентами. Теперь они должны мне. А так как они работают у меня по добровольному найму, то никаких претензий к ним у тебя быть не может.
Я видел, как бегают его глаза, читая строки. Он понимал, что я загнал его в угол. Не силой, а его же оружием — бюрократией. В Российской Империи бумага с печатью часто была страшнее пули.
— Ты… — прошипел он, отбросив бумагу, как что-то ненавистное. — Ты думаешь, бумажкой прикроешься? Ты думаешь, Демидовы это проглотят? Ты войну объявил, щенок! Войну всему Уралу! Тебя сотрут! Тебя раздавят, как вошь!
