– Бумагу твою я снёс куда надобно. Сам, вчерашним днём. Дальше она пойдёт своим ходом, ты в неё не лезь и никого не торопи. Торопливых просителей в России не любят. – Он натянул перчатку, поглядел мимо меня, на улицу. – Трудись дальше, раз уж взялся за это дело. И ещё… Мать пишет, чтоб ты писал. Пиши.
– Буду, батюшка, – кивнул я.
Он сел в карету, устроился, положил руки на трость.
– С Андреем… – начал он и не договорил. Помолчал, глядя перед собой. – Сам увидишь.
Дверца хлопнула, кучер тронул. Я стоял на крыльце, покуда карета не свернула за угол.
Отцовский надзор меня больше не побеспокоит. Но скоро появится старший брат.
И к этому я должен быть тоже готов.
* * *
За мной прислали в тот же вечер, в девятом часу, как и было оговорено со Скопиным. Через него мне передали записку той няньки, что следил за вдовой с сифилисом.
Настало время узнать, как повлияло на Елизавету Веженскую моё особенное лечение.
По записке я сразу понял, что приступ случился день в день, как я и думал. Малярия взяла своё. Принялась выжигать и болезнь и саму вдову.
Я схватил саквояж, меня подобрала знакомая карета и через двадцать минут я уже был у того самого дома.
Тут же я заметил, что у крыльца стояла чужая карета. Хорошая, с фонарями, с гербом на дверце, который я не успел разглядеть в темноте. И почему‑то я посчитал это нехорошим признаком.
В передней меня встретили двое.
Первый, господин лет пятидесяти, сухой, в тёмном, поднялся мне навстречу с полупоклоном и заговорил прежде, чем я успел назваться. Голос у него был мягкий, но крайне неприятный.
– Вы, надобно полагать, тот самый лекарь. – Слово «тот самый» он подал так, что в нём уместилось сразу несколько смыслов. – А мы родня, сударь. Ближайшая. Прослышали, что бедняжке хуже, и сочли долгом явиться… Она ведь так одинока. Мы уж ещё одного знакомого лекаря звать хотели, человека с именем, но потом вспомнили, что вас же наняли, и чуть об этом не забыли!
Какая глупость… Я ведь прекрасно понимаю, как оказался в этом доме. Кто‑то в семье хочет вдову спасти, а другие – убить. И теперь они, видимо, запутались. Никак не могут понять, на чьей я стороне выступаю.
– Не нужен другой лекарь. Моей помощи достаточно, – подтвердил я.
– И что вы можете сказать о бедняжке? – Он сложил руки на животе, резко перевёл тему. – Столько уже мучается. Иной раз глядишь на неё и думаешь, грешным делом, что и отмучиться ей было бы легче.
– Придержите язык, – глухо сказали от окна.
Там стоял другой мужчина. Тоже, видимо, родственник. Спорить с ним мой собеседник не стал.
Из тени показался человек лет тридцати пяти, крепкий, лицо мрачное, руки за спиной. Он глядел на дверь спальни, и на скулах у него ходили желваки. На меня он оглянулся один раз, коротко, и в этом взгляде я прочёл не любопытство.
Он меня взвешивал.
Нянька выскочила ко мне со свечой, и по лицу её я понял всё раньше слов. В коридоре, у самой спальни, она принялась шептать:
– Барин, не смела я их не пустить, родня же, воля ихняя… Барин, милый, совсем ей плохо стало. Что же делать?
Приступ шёл тяжкий, намного тяжелее, чем я себе рассчитывал. Она горела.
– Лёд весь, какой есть в леднике. Колотый, в холстину, – бросил я няньке через плечо. – И воды кипячёной, остудить. Живо.
Сорок один градус, если не больше. Я чувствовал жар ладонью через рубашку, не касаясь. Дрожь уже отошла, шёл сухой злой огонь, дыхание частило, и пульс под моими пальцами сильно менялся, становился быстрым и мелким.
Я делал что положено. Обтирание, лёд из погреба к голове, питьё с ложки. Нянька держала свечу, в дверях спальни стояли оба родственника, и старший всё говорил, мягко, не умолкая, что на всё воля Божья и что бедняжка очень устала.
– Не пора ли, сударь, за священником послать? – осведомился он в какую‑то минуту, сладко и скорбно.
– За льдом пошлите, – ответил я, не оборачиваясь. – Священник подождёт.
Кто‑то из наблюдавших за нами родственников хмыкнул. Причём одобрительно.
А потом пациентка моя замолчала. Выдала последнее слово в бреду и затихла. Тут же обмякла, и рука её, которую я держал, сделалась чужой. Я попытался нащупать пульс на шее, но…
Пульса не было. Грудь не поднималась.
Неужто сердце остановилось?
А вот теперь пошёл обратный отсчёт. Я принялся мыслить и действовать на чистых инстинктах медика.
Сердце может сорваться на высоте такого жара, это правда, я знал это из опыта. Может.
Но почему‑то мне кажется, что случилось это отнюдь не из‑за малярии. Есть другая причина. И причина эта как‑то связана с появлением тех самых родственников…
Проклятье!
У меня оставалось четыре минуты, и я один в этом веке знал, что с ними делать. Качать сердце. Руками, через грудь, тридцать нажатий, два вдоха, и не останавливаться. Простая наука моего столетия, которой здесь не знает никто, которую здесь не поймёт никто.
Правда, вдохи лучше не делать вовсе. В моём же веке было доказано, что в первые минуты после остановки сердца в крови ещё достаточно кислорода, и важнее всего именно качать. И это мне в плюс, поскольку, проводя искусственное дыхание, я всё же рискую и сам заразиться от неё сифилисом.
Но есть и более серьёзная проблема.
Для всякого, кто стоит сейчас в этих дверях, сердечно‑лёгочная реанимация будет выглядеть, как что‑то оскорбительное. Чужой в доме мужчина, наёмный лекарь, рвёт одеяло, кладёт руки на грудь беспомощной даме и давит, налегая всем весом, раз за разом. При родне. При свидетелях. За такое в этом веке не жалуются. За такое стреляются, судятся и стирают человека в порошок.
А если я этого не сделаю, через четыре минуты её не станет.
Выбора здесь невелик.
Либо дать ей умереть, либо спасать. Спасать, рискуя собой
В комнате, где находился человек, который с самого начала желал ей смерти.
Закончив эту мысль, я сдёрнул с неё одеяло.
Второй шанс для Лекаря. Том 3
Глава 1
Решение принято. Я поступлю так, как должен поступить. Как поступает лекарь.
Вытащу её с того света. Такова моя обязанность. И пусть говорят, что веду я себя не так, как должно дворянину. Сейчас важнее всего помочь человеку.
Потому и сделан такой выбор.
Ладони легли одна на другую, основанием на нижнюю треть грудины, и я начал качать.
Раз. Два. Три. Четыре.
Тело подавалось под руками туго, кровать пружинила, проклятая перина съедала половину усилия. Я рванул её за плечо, сдвинул на твёрдый край, ближе к доске, и продолжил. На пятом нажатии под ладонями коротко хрустнуло. Ребро. Так бывает, ничего критичного, идём дальше.
В моём веке медики часто спорили. Одни говорили, что при качественной сердечно‑лёгочной реанимации рёбра должны ломаться всегда, другие же считали, что это глупость и такого происходить не должно.
Я был где‑то посередине. В идеале, конечно, рёбра ломать не стоит, но в экстренной ситуации, да ещё и с ослабевшим организмом такое избежать трудно.
Болеет Елизавета уже давно, она ослабла, измучилась. Нет ничего удивительного в том, что рёбра её стали слабее, чем прежде. Хотя, признаться, это первый раз в моей жизни, когда под моими руками во время реанимации повредилась кость. Обычно мне этого удавалось избегать.
Но таковы условия, ничего не сделать. Главное – завести её сердце!
– Господи… – нянька осела на колени у изголовья со свечой в руках. – Барин, что ж это…
– Молись и свети, – велел я. – Свети мне, только так помочь можешь. Иначе никак.
– Да что вы творите! – старший из родни шагнул от дверей, и голоса его мягкого – как не бывало, он сорвался на крик. – Ирод! Оставьте её! Дайте душе отойти по‑христиански, что вы её ломаете, изверг!
