Кабальеро (СИ) - Коллингвуд Виктор

Это они поняли сразу. Про «в обратную сторону» переспросили дважды, и Тыгаку пришлось повторить.

— Дальше. Кто после боя сведёт счёты с союзником — суд, вся плата долой и петля. Трофей сперва старшему показать, и только потом — в мешок. Баб и детей не трогать. Кто бросил оружие — тот живой. Нам нужны их лодки, их ружья и чтобы они больше к Ново-Российску не совались. Головы мне не нужны, за головы не плачу.

Уралов дослушал и подошёл ко мне вплотную.

— Ваше сиятельство, что же это выходит? Выходит, эти вот мою жизнь на шкуры меряют?

— Именно так!

— А если они меня в лесу продадут?

— Тогда они потеряют сорок шкур на рыло и всю зимнюю рыбу. Ты для них сейчас дороже, чем твой скальп, Семён. Дружить с ними я тебя не заставляю, а вот договор исполнять — да. И их тоже.

Обе стороны согласились по одной причине: никому не хотелось терять уже обещанное.

Следом обнаружилась новая беда: воевать мне было некем.

— Не хватает людей в команды бат! — заявил Сукин, отловив меня у складов. Рядом, в кои-то веки заодно с ним, стоял Лисянский со своим списком. — Пока мы тут на якорях торчали, я людей из экипажа давал. А сейчас корабли в море выйдут, где людей брать?

— С «Невы» — нельзя! — повторил Лисянский.

— «Юнону» тоже трогать не можем, ей в Калифорнию идти, — добавил Сукин.

— Промышленных наймём. И англичан посадим.

Кусков услышал слово «промышленных» через двадцать шагов, как комнатный пёс слышит слово «гулять».

— Разоримся, если промышленных только ради испугу дадим! — закричал он, подбегая. — Сезон на дворе! Да и англичане тоже пользу приносят, Барлоу мне лафеты чинит, другие крышу кроют! А тут опять без дела по морю гонять станут!

— Почему же без дела? — спросил я.

Вечером мы собрались у Резанова втроём: он, Кусков и я. Николай Петрович был занят Калифорнией настолько, что даже за ужином держал карту на коленях, и оторвать его от неё можно было лишь одним способом.

— Поход этот, Николай Петрович, не одна пальба, — начал я. — Лодки мы у них отберём и часть возьмём себе, это раз. Протоки за мысом никем не описаны, а мы там пойдём с промером, это два. Камень и песок будем брать по дороге из каждого ручья, это три.

— Камень? — Резанов поднял голову от карты. — Зачем вам камень, Фёдор Иванович?

— Затем, что у Кетля на скале выходит кварцевая жила. Я её видел зимой своими глазами. В кварце золотистые вкрапления.

Кусков подобрался. Резанов неторопливо свернул карту.

— Золото?

— Похоже на золото. Больше ничего сказать не могу, и врать вам не стану: я не рудознатец. Один красивый камушек ничего не доказывает, таких камушков любой ручей намоет. Нужны пробы из разных мест и знающий человек.

Позже, когда Кусков ушел, и мы общались «за рюмкой чаю», Резанов сам заговорил — тихо, без обычного напора.

— Вы понимаете, что мы повезём в Петербург, если это правда? Государству нужен монетный металл. Ассигнаций напечатали столько, что курс валится, за бумажный рубль дают семьдесят копеек серебром, а в Сибири и того меньше.

Возражать не хотелось: ассигнации я подержал в руках в первый же день в Петербурге. Жёлтые лопухи, печать с одной стороны, подпись кассира от руки — в моё время такие за неделю напечатали бы в любом подвале.

— Место дикое, Николай Петрович. И земля принадлежит роду Кетля, не нам.

— Тем более поеду сам! — решил он и постучал пальцем по столу. — И считайте дни, граф. Сегодня седьмое. Двадцатого мы должны стоять под парусами, иначе плыть в Калифорниюпридётся зимой.

С этого вечера у похода появилась вторая цель, о которой на берегу знали только трое.

С англичанами у нас был заведён простой порядок: всё через Филлипса. Он выторговал это ещё зимой, последним покидая утонувшую «Клео», и теперь держался за своё право, как утопающий за обломок.

Я пришёл к нему и попросил тридцать человек на баты.

— Нет, — сказал старший лейтенант Джеймс Филлипс.

— Причины?

— Извольте. Мои люди работают на вас на берегу, и я это позволил, потому что работа не военная, — он говорил медленно, подбирая русские слова, а трудные вставлял по-английски. — Но если мои матросы сядут в вооружённые лодки и пойдут с вами в дело против местных, они перестанут быть потерпевшими крушение. Они станут перебежчиками. Обратной дороги под британский флаг у них уже не будет.

— Может, они её и не ищут.

— Я отвечаю за команду, — сказал он. — И не позволю ей рассыпаться на глазах. Нет, Ваше сиятельство.

Я не стал спорить: выслушал, поблагодарил за прямоту и ушёл. Филлипс, похоже, решил, что победил. Переубеждать его было бесполезно, поэтому я позволил сведениям расползтись самим. К вечеру Ефимка сбегал в барак, где англичане чинили сети, и рассказал двум-трём, что слышал у конторы, будто кто из англичан пойдёт в поход, того берут в матросы к Сукину на жалованье РАК. Отслужат исправно — получат место в бараке и позволение селиться на Ситке своим двором. А захотят жениться — тому Компания поможет с законным даром женщине и её роду, чтобы всё было по здешнему обычаю и без визга. Кто пожелает — подаёт прошение о русском подданстве, и прошение это пойдёт к государю. А кому Россия не мила, тому граф даст рекомендательные письма к американским капитанам, и пусть плывёт в Соединённые Штаты искать счастья.

Через сутки барак кипел, как котёл с ухой. Эти люди почти год не видели нормальной жизни. Половину завербовали в Портсмуте насильно, поэтому на британский корабль они рвались примерно так же, как я — обратно в Пномпень.

Наряды на работы начали исполнять медленно, с обсуждением. Филлипса засыпали вопросами. Сколько платит Компания матросу второй статьи? А плотнику? Кто, собственно, вправе запретить свободному человеку наняться, если между державами нет войны? Верно ли, что у русских жёнам от рода полагается дар, и сколько это в фунтах?

Барлоу, корабельный мастер, ходил чернее тучи и молчал, он-то как раз прикидывал варианты.

На третий день ко мне пришли четверо. Впереди Кроу, старый матрос с седыми бакенбардами, тот самый, что зимой первым перебрался по мачте за награду в фунт.

— Сэр, — сказал Кроу. — Мы хотим говорить о деле. Ребята спрашивают, а я не знаю, что отвечать.

— Задавай вопросы! — легко разрешил я.

Кроу вёл разговор обстоятельно, интересовался, не выдадут ли их Фрейзеру, если весной придёт эскадра? Не отправят ли обратно во флот по какой-нибудь бумаге? Не кончится ли русская служба сибирскими рудниками, потому что про Сибирь они наслышаны? Дадут ли землю или хотя бы постоянное место, а то зимовать второй год в бараке — удовольствие ниже среднего?

Половина хотела в русское подданство. Четверо, и среди них Кроу, — в американское.

— В американское гражданство мы принять никого не можем, — сказал я. — Ни я, ни Компания, ни государь. Но могу дать письма к капитанам, довезти до порта и поручиться, что вы люди работящие и не воры. Дальше живите там сколько положено и проходите, что у них положено проходить. Кто хочет в русское подданство — примет присягу здесь, прошения оформим на бумаге, и они уйдут в Петербург с первой оказией. Пока ответ идёт, служите Компании по договору, за жалованье.

Резанов, к его чести, поддержал меня с ходу и даже с некоторым азартом. Готовые моряки, плотники и два артиллериста Русской Америке были важнее любых бумаг.

— Прошения приму и засвидетельствую добровольность лично! — объявил он. — Каждого спрошу отдельно, при свидетелях. Зачислю предварительно на службу Компании. Британскому командованию не выдам никого и напишу это в бумаге прямо, чтобы потом не толковали вкривь.

— А на каком основании не выдадите? — спросил Кроу с надеждой.

— На том основании, любезный, что вы не военнопленные! — сказал Резанов и посмотрел на него поверх очков. — Между Россией и Британией война не объявлена. Ваш шлюп погиб от несчастья на камнях, вас подобрали и кормили. Спасённый с погибшего судна волен наниматься к кому пожелает. Ваш лейтенант вправе просить вас остаться при нём, но запретить вам распорядиться своей судьбой он не может, тут действуют русские законы!