Не пускать его в рост было бы преступной глупостью.
Часть этой недели я решил посвятить разборкам с будущими доходами. По всем фронтам, на которых я работаю.
А потому дома меня ждал второй совет за вечер. Барон, прознав, что я «был по хинному делу», потребовал доклада, уселся в кресле, набил трубку и сделался похож на генерала при рекогносцировке.
– Ну, компаньон, докладывай. Куда мои деньги идут и когда назад придут.
– Докладываю, Пётр Кузьмич, – я разложил перед ним бумаги, и, честное слово, мне самому стало занятно глядеть на них разом. – Деньги ваши идут в три дела. Первое – трубки. Сила Гордеич режет третью дюжину, с каждой проданной под клеймом нам с вами доля. Дюжина ушла в военный госпиталь, и это важнее денег, зима наполнит казармы грудными хворями, и трубку распробуют там, где счёт идёт на сотни больных.
– Угу, – спокойно кивнул Бутурлин. – А что дальше?
– Терпение, Пётр Кузьмич, – улыбнулся я. – Второе – наставление к трубке отпечатано, идёт с каждым футляром, и лекарь, купивший трубку, выучится по нему сам. Третье – прошение о привилегии подано, ход ему дан, ответа ждать, полагаю, придётся долго. Коли пожалуют, никто в империи не сможет резать трубки под моим именем без нашего с вами дозволения.
– Как любопытно… – задумался он. – А коли не пожалуют тебе такую привилегию?
– А коли не пожалуют, у нас останется то, у чего привилегией не отнять. Имя. Всякий, кто возьмёт в руки трубку – хоть нашу, хоть краденую – будет знать, чья она. Для того и клеймо, и наставление, и листки.
– Хитро, – барон пыхнул трубкой. – А книга твоя? Ты всё грозился что‑то написать.
– Пишу, Пётр Кузьмич. Частями. Сперва листки, для простого народа, про угар, про воду, про раны. Потом наставления для лекарей, по одному на каждое дело. А как наберётся их довольно, сошью в один том. Название ему я ещё не придумал, но это дело последнее. Главное, что выйдет книга, которая должна стоять в каждом доме.
– И это поможет людям, которым до лекарей нет возможности пробиться, верно? – уточнил барон.
– Всё так, Пётр Кузьмич.
Бутурлин долго молчал, глядя в огонь.
– Знаешь, Михайло, что я тебе скажу, – он ткнул чубуком в мою сторону. – Я в молодости думал, богатство важнее всего. Потом думал, что важнее чины. А ты вот сидишь и раскладываешь передо мной богатство, которого я и не видывал. Имя, которое само работает. Ну гляди. Вложился я в тебя, как в жеребца на скачках, изволь прийти первым.
– Приду, Пётр Кузьмич. Мне проигрывать нечем.
Эти два месяца я готовил почву, и скоро мои труды дадут плоды. Вернее, они уже дают.
Дохода мне не избежать.
А людям не избежать лечения.
* * *
Морозы встали в ту же неделю, злые, ранние, и город начал нещадно топить печи.
А во вторник из типографии привезли пачку, и я четверть часа просто стоял над ней и нюхал. Ох и смешно же, наверное, это выглядело со стороны. Но я нарадоваться не мог!
Свежая краска. Серая бумага.
«О угаре печном, как уберечься и как спасать угоревшего».
Тираж вышел в тысячу листков, но мне на руки Полторацкий отсчитал семьдесят – уговор был такой: эту долю я раздаю по больницам даром, остальное типография пустит в продажу.
Семьдесят листков, и на каждом внизу мелко стояло моё имя. Первая моя печатная работа за обе жизни, если не считать статей в журналах, которых здесь не прочтёт никто и никогда. Ведь статьи эти я писал в двадцать первом веке.
Разносил я их три дня. Решил, что раз уж выделили, обойду все больницы города, благо в тысяча восемьсот пятом году их по пальцам перечесть.
Цирюльник Фрол, увидав листки, обиделся было, что грамоте не учён, но Никитин прочёл ему вслух дважды, и Фрол сменил гнев на милость и развесил листки по палатам самолично, гвоздиками.
– Ты, барин, в другой раз про пиявок отпиши, – посоветовал он веско, закончив работу. – Про пиявок народ уважает. А то угар какой‑то… Эка невидаль, угорел да оклемался!
– Отпишу, Фрол. Целый листок отпишу. Про то, в каких случаях пиявками не лечат. Вот на это особый упор сделаю, тебе назло! – отшутился я.
Фрол подумал, заподозрил подвох и ушёл оскорблённый. Оскорблённый, разумеется, тоже в шутку.
А в четверг листок выстрелил.
Меня выдернули из конторки под вечер. Прибежал мальчишка с Подьяческой и орал про то, что в подвале у сапожника Митрохина все померли. Я схватил саквояж, но, выскочив во двор, узнал, что Никитин уже там, оказался рядом, у своей хозяйки на Песках, и побежал первым.
Подвал я застал уже пустым. На снегу перед домом, на разостланных тулупах, лежали трое, сапожникова жена и двое ребят, а сам сапожник, шатаясь, сидел у стены. Над ними на коленях ползал Никитин, и по одному взгляду на его работу я понял всё.
Все трое лежали на воздухе, не в избе. Воротники раскрыты, верха одежд распущены. Старшего мальчишку Никитин тёр снегом докрасна и командовал сапожнику, чтобы тот не смел садиться и ходил. Чтобы двигался. Баба уже стонала и возила головой. Меньшой ребёнок дышал.
– Барин! – Никитин поднял на меня лицо, потное на морозе. – Всё по листку вашему! Вынести на воздух, растирать, спать не давать! Я как прибежал, они его всё сами уже правильно сделали… Сосед ихний, грамотный, у будочника листок ваш читал недавно, он и велел тащить всех наружу, до меня ещё! Представляете? Я пришёл, а тут уже идёт вовсю работа. Все живые!
Я опустился рядом с мальчишкой, поймал пульс. Частил, но держался. Зрачки живые. Отойдёт.
Угорели, надышались не того, чего надо. Но спаслись… И всё почему?
Сосед. Грамотный сосед, которого я в глаза не видел и вряд ли увижу. Он прочёл листок у будки, запомнил три строки, и когда пришла беда, строки эти сработали раньше, чем поспел лекарь.
Знание, которое я вложил в бумагу, пошло работать само, по чужим рукам, по чужим дворам. В моём веке это называлось скучно: санитарным просвещением. Здесь это пока что не называлось никак.
Тут вышло чудо! Фактически я смог спасти нескольких человек, даже не приближаясь к ним. Всё случилось само. Так, как я и планировал.
Хотя чего уж там? Сам я такого эффекта не ожидал поначалу.
– Жить будут, – сказал я вслух. – Все четверо. Никитин, голубчик, а ведь это не я их вытащил и не ты даже.
– А кто ж, Михаил Алексеевич?
– Бумага, – сказал я. – Печатная бумага. Запомни этот двор. С него в России началось кое‑что важное.
Сапожник, отходившись и отдышавшись, подполз ко мне на коленях прямо по снегу и попытался сдуру меня приобнять, но я всё же отступил. Это уже лишнее.
– Встань, – велел я. – Жену благодари, что не заперла трубу до конца, и соседа своего грамотного. Как звать соседа?
– Прошки‑водовоза сын, барин, Ефимка… Он у будки листок читал, там про огонь синий писано… Мы‑то думали, брешет бумага, а он как заорёт, тащи, мол, всех на двор…
– Не брешет бумага, – я достал из‑за пазухи листок, из тех, что носил с собой, и подал ему. – Вот эту прибей у печи гвоздём. Читать не умеешь – Ефимку попроси, пусть вслух прочтёт всем, кто в подвале живёт. Пока по углям синие огоньки бегают, заслонку не трожь. Как погаснут вовсе и угли серым подёрнутся, тогда закрывай. Раньше закроешь – всех уморишь. Понял?
– Понял, барин… – он держал листок двумя руками, как икону. – Прибью, вот те крест, прибью…
Никитин поглядел на меня так, будто я сам дыму надышался, но спорить не стал.
Домой я пришёл затемно, счастливый от всех сделанных дел, и Гришка, принимая верхнюю одежду, подал мне письмо.
– Опять давеча оставили, барин. У ворот. Дворник говорит, тот же человек, воротник поднят. Лицо своё скрывает.
Конверт был серый, знакомый. Внутри лист, сложенный вчетверо, и буквы печатные, старательные, рука та же, что и в первый раз.
Я развернул его у свечи. Пробежал глазами раз, потом другой, и счастливый гул этого дня стих во мне, как задутое пламя.
