На третий вечер – среда – Мишка вышел из комнаты. Я сидел на кухне, читал «Курскую правду» (птицынскую статью – третий раз, не потому что интересно, а потому что – ждал).
– Бать, – сказал он.
– Мишка.
Он сел. Положил руки на стол – и я увидел: канифольные пятна, длинные пальцы, руки инженера. Руки, которые собирали усилитель, паяли платы, крутили резисторы. Не руки солдата – руки создателя.
– Я поговорил с Крюковым, – сказал он.
Я не ожидал. Не я отправил Мишку к Крюкову – Валентина подсказала, но – не отправила. Мишка – сам.
– О чём?
– Спросил: «Иван Фёдорович, вы – жалеете, что не служили?»
– И что он ответил?
– Сказал: «Нет. Потому что я – на своём месте. Армия – для тех, кому нужна армия. Мне – нужна была земля. Я – на земле. И – не жалею ни дня.» – Мишка помолчал. – А потом сказал: «Мишка, ты – не я. Тебе – не земля нужна. Тебе – провода. Иди к проводам. Это – не трусость. Это – правда.»
«Иди к проводам. Это – не трусость. Это – правда.»
Крюков. Тихий, скромный, с тетрадкой и лупой. Человек, который сказал подростку то, чего я – со всеми своими корпоративными презентациями и стратегическими аргументами – сказать не мог. Не потому что не знал слов – потому что не имел права: я – отец, а отцу подросток не верит по определению. Крюков – другой: не родственник, не начальник, просто – человек, который на своём месте. И которому – веришь.
– И? – спросил я.
– И, – Мишка выдохнул. Длинно, как выдыхают перед прыжком. – Политехнический. Радиоэлектроника. Поступаю – на следующее лето.
Пауза.
– Но, бать, – добавил он, и взгляд – прямой, открытый, мишкин, – если что – я не трус.
– Ты – не трус, Мишка, – сказал я. – Ты – умный. Это – дороже.
Он кивнул. Встал. Пошёл к двери. Обернулся.
– Бать.
– Что?
– Спасибо. Что – не запретил.
И ушёл. Паяльник зажужжал через десять секунд.
Я сидел на кухне. Один. Чай – остыл (традиция). За окном – октябрь, темно, фонарь на улице – жёлтый круг на мокром асфальте.
Мишка – решил. Политехнический. Не армия. Не Афганистан. Не казарма, не наряды, не ударная волна, не пустые глаза. Политехнический. Радиоэлектроника. Осциллографы, генераторы, микропроцессоры. Будущее, в котором – Мишка.
Я закрыл глаза и подумал: спасибо. Не Мишке – Валентине. Которая сказала: «Не запрещай – покажи. Скажи – что чувствуешь.» И Крюкову – который сказал то, что нужно было сказать, теми словами, которые нужны были Мишке. «Иди к проводам. Это – не трусость. Это – правда.»
Команда. Снова – команда. Не я один – все вместе. Валентина – мост. Крюков – голос. Мишка – решение. Я – только начал. Закончили – они.
Так – правильно.
Валентина вошла на кухню – тихо, в халате, с распущенными волосами. Посмотрела на моё лицо.
– Решил? – спросила она.
– Решил. Политехнический.
Она села. Помолчала. Потом – положила руку на мою. Просто – положила. Ничего не сказала.
За стеной – Мишка паял. Из его комнаты – запах канифоли и тихое жужжание. Звуки будущего инженера, который только что – сам, без приказа и без давления – выбрал свой путь.
Через стену – Катя спала. С безухим зайцем, который лежал на подушке рядом, как верный солдат, прошедший все бои.
Ходики тикали.
Октябрь. До поступления – девять месяцев. Девять месяцев подготовки: физика, математика, черчение. Девять месяцев, за которые Мишка – или подтвердит решение, или – передумает. Но – я знал: не передумает. Потому что Мишка – упрямый. Мой сын. Если решил – значит решил.
А армия – рядом. Повестки приходят в восемнадцать. Мишке – восемнадцать в ноябре восемьдесят второго. Если не поступит – заберут. Значит – должен поступить. Значит – физика, математика, черчение. Значит – я помогу. Валентина – поможет. Крюков – если что по математике – поможет (Крюков считает так, что любой политехнический профессор позавидует).
Мишка – справится. Он – умный. Он – упрямый. Он – мой.
А я – отец, который не запретил. Который – попросил. И которому – поверили.
Это, пожалуй, – самая трудная победа за три года. Труднее тридцати двух центнеров. Труднее газификации. Труднее Хрящева.
Потому что тридцать два центнера – это земля. А Мишка – это жизнь.
Глава 12
Кате исполнилось двенадцать – тихо, по‑катиному.
Ноябрь. Воскресенье. Утро – серое, холодное, с запахом мёрзлой земли и печного дыма. Валентина пекла пирог – с яблоками, по рецепту, который передавала из поколения в поколение каждая женщина в её семье и который Валентина записала на тетрадном листке, потому что «передавать из поколения в поколение» в нашем случае означало «передать Кате, когда подрастёт». Подрастала.
Мишка подарил – конденсатор. Не обычный – электролитический, импортный, болгарский, с красивой маркировкой. Катя посмотрела на конденсатор, посмотрела на Мишку, посмотрела снова на конденсатор.
– Это что? – спросила она.
– Конденсатор, – сказал Мишка с видом человека, который дарит бриллиант. – Двести микрофарад. Импортный. Знаешь, сколько стоит?
– Нет.
– Много.
– А зачем он мне?
– На ёлку повесишь, – сказал Мишка. – Или – мне отдашь. Я его уже третий месяц ищу.
Катя засмеялась – и отдала. Мишка убрал конденсатор в карман с таким облегчением, которое плохо скрывал.
Я подарил – тетрадку. Новую, толстую, в клеточку, девяносто шесть листов, с твёрдой обложкой. Не школьную – «общую», из тех, что продавались в канцтоварах и были дефицитом (Лёха достал – через Попова, само собой; в этой стране тетрадка в девяносто шесть листов – предмет, требующий блата). На первой странице я написал: «Для стихов. Катина книга.» Катя прижала тетрадку к груди и сказала:
– Пап. Это – лучший подарок.
– Лучше конденсатора? – спросил Мишка.
– Лучше всего, – сказала Катя. И посмотрела на меня глазами, от которых – каждый раз – что‑то сжималось внутри. Серые, с рыжими крапинками, материнские. Глаза, которые верили, что мир – добрый. В двенадцать лет – можно. Потом – труднее.
Валентина подарила – платье. Новое, ситцевое, с васильками по подолу. Катя примерила – и в платье было видно, как она изменилась за год. Не «маленькая девочка» – подросток. Почти. Косички – сменились хвостом (русый, с рыжинкой, материнский). Веснушки – по‑прежнему, россыпью через нос и щёки, как карта маленькой вселенной. Выросла – на четыре сантиметра. Платье – сидело хорошо.
– Красивая, – сказала Валентина.
– Правда‑правда? – спросила Катя. И сразу зажала рот рукой – двенадцать, «правда‑правда» – это для маленьких. Но – вырвалось.
– Правда‑правда, – сказал я.
Она улыбнулась – и снова была десятилетняя Катя: с зайцем, с рисунками, с безоговорочной верой в то, что папа – самый главный человек на свете. Двенадцать – ещё не тот возраст, когда папа перестаёт быть главным. Но – скоро.
Скоро – потому что Серёжа Попов.
Серёжу Попова я заметил не сразу.
То есть – знал о его существовании: сын нашего Попова, Григория Фроловича, директора МТС, через которого шло половина нашего снабжения – от горючего до мела для школы. Попов‑старший – мужик основательный, из «толкачей», с которыми я работал третий год и которые в советской экономике заменяли и отдел закупок, и логистику, и службу доставки. Попов‑младший – Серёжа – учился в одном классе с Катей. Мальчик как мальчик: двенадцать лет, тихий, аккуратный, с отцовскими серыми глазами и материнским упрямым подбородком.
Я его не замечал – пока не заметила Валентина.
Валентина заметила – потому что Валентина была директором школы, а директор школы видит то, что не видит председатель колхоза: кто с кем сидит на физкультуре, кто кому пишет записки, кто краснеет при упоминании чьего имени.
– Паш, – сказала она однажды вечером, в начале ноября, с улыбкой, которую я классифицировал как «загадочная», – ты знаешь, что Катя влюбилась?
