Год урожая. Трилогия (СИ) - Градов Константин

Пауза. Я ждал – плач? обида? хлопанье дверью?

Смех.

Катя засмеялась. Тихо, потом – громче, потом – в голос. И – Мишка. Тоже. Оба – смеялись, там, за стеной, над стихотворением, которое не рифмуется, над Серёжей Поповым, который сидит у окна, над «всей школой», которая знает, – и это был самый правильный звук, который мог быть.

Потому что если брат и сестра смеются вместе – значит, семья работает.

Я сидел на кухне. Слушал смех за стеной. Улыбался – потому что трудно не улыбаться, когда двенадцатилетняя дочь и семнадцатилетний сын смеются над первым стихотворением о любви.

Катя. Двенадцать лет. Растёт – из «папиной радости» в человека. Маленького, но – человека. Со своим голосом, своими глазами, своим зайцем (безухим, верным, спящим на подушке рядом каждую ночь, хотя двенадцать – уже «большая»).

Стихи – её. Серёжа Попов – её. Новое платье с васильками – её. Тетрадка под подушкой – её.

Что я могу ей дать? Не тетрадку – тетрадку уже дал. Не платье – платье купила Валентина. Не конденсатор – конденсатор вернулся к Мишке.

Могу дать – время. Время, когда двенадцать лет – это двенадцать лет. Когда можно влюбиться в одноклассника и покраснеть. Когда можно написать стихотворение с неправильной рифмой и обидеться на брата, а потом – засмеяться. Когда можно – быть ребёнком.

Потому что скоро – не сможет. Скоро – вырастет. Скоро – мир станет сложнее, больнее, непонятнее. Скоро – «правда‑правда?» превратится в «правда ли?» – а это совсем другой вопрос.

Но – пока. Пока – двенадцать. Пока – Серёжа у окна. Пока – стихи в тетрадке и смех за стеной.

Пока – хорошо.

Через неделю Катя принесла мне переделанное стихотворение. Молча положила на стол – перед квартальным отчётом – и ушла.

Я прочитал.

Стихотворение было – другое. Не то, которое слышал через стену. Другое – переписанное, переработанное, с новыми строчками и – да – с правильными рифмами. Мишка своё дело сделал: «сердце – солнце» превратилось во что‑то другое. Что – не скажу. Это – Катина тайна. Под подушкой – вместе с зайцем.

Но на полях тетрадного листка – карандашом, мелко – было приписано: «Пап, только тебе.»

Я сложил листок. Положил в карман пиджака – того самого, единственного, перешитого Валентиной.

«Только тебе.»

Двенадцать лет. Первая влюблённость. Первое стихотворение о любви. И – «только тебе». Не маме, не Мишке – папе. Который три года назад не умел быть отцом, а теперь – учится. Медленно. Неуклюже. Но – учится.

Это – не тридцать два центнера. Не газификация. Не Продовольственная программа. Это – листок со стихами в кармане пиджака. И – важнее всего остального. Вместе взятого.

Катина осень.

Хорошая осень.

Глава 13

Газ пришёл в январе.

Не весной, как обещали в письме из Мингазпрома, – раньше. На два месяца раньше. Проектно‑изыскательские работы – осень, как по графику. Строительство отвода – начали в ноябре, когда земля ещё не промёрзла до конца, и – гнали. Двенадцать километров трубы – от магистрали до Рассветово – уложили за шесть недель. Бригада трубоукладчиков из Курска – двадцать человек, два экскаватора, сварочный агрегат – работали в две смены. Я ездил смотреть каждые три дня: труба ползла по полю, как жёлтая змея, – метр за метром, от магистрали к деревне.

Подключение – четырнадцатого января. Четверг. Минус восемь, ветер, солнце – зимнее, белое, декоративное. У газораспределительной станции на въезде в деревню – человек двадцать: я, Сухоруков (приехал – куда без него: газификация передового хозяйства – его строчка в отчёте), инженер из Курскоблгаза – молодой, серьёзный, в оранжевой каске, – и деревенские. Просто пришли – посмотреть.

Инженер проверил давление, открыл вентиль, посмотрел на манометр. Кивнул.

– Газ подан, – сказал он.

Два слова. Без пафоса, без речей, без красных ленточек. Инженер сделал свою работу – открыл вентиль и сказал два слова. Но – эти два слова означали: Рассветово – больше не деревня с печным отоплением. Рассветово – деревня с газом. Как город. Почти.

Сухоруков пожал мне руку – крепко, с выражением человека, который записывает чужие заслуги в свой актив и не стесняется этого.

– Поздравляю, Дорохов, – сказал он. – Первое газифицированное хозяйство в районе.

– Спасибо, Пётр Андреевич. Это – общая работа.

– Общая, общая, – согласился он. И добавил тише: – Только в отчёте – я напишу, что район обеспечил. Не возражаешь?

– Не возражаю, – сказал я. – Пишите.

Сухоруков – предсказуем, как восход солнца. Чужие заслуги – свой отчёт. Но – прикрывает. Но – помогает. Баланс.

Первые дома подключали неделю.

Правление – первым. Не потому что председатель – главный, а потому что – «проверить». Газовый котёл – в подвале, который Ион углубил осенью (молдаване – по‑прежнему в Рассветово; Ион сказал: «Ещё одна зима, потом – домой»; я не верил – Ион говорил это каждую осень). Котёл – ГК‑1, советский, чугунный, тяжёлый как совесть. Василий Степанович подключил за день – и правление перестало пахнуть углём. Впервые за всю свою историю.

Школа – вторым. Валентина стояла у нового котла и смотрела так, как смотрят люди на чудо: молча, с блестящими глазами. Школьная котельная – бич её директорства: кочегар, уголь, зола, вечный страх, что трубы лопнут, что кочегар запьёт (не запил – Павел проследил, но – страх оставался). Теперь – газовый котёл. Автоматика. Нет кочегара – нет проблемы.

– Паш, – сказала Валентина, – я три года мечтала, чтобы школа не пахла углём.

– Теперь – не пахнет.

– Теперь – не пахнет, – повторила она. И – улыбнулась. Той улыбкой, которая стоила двенадцати километров трубы.

Клуб – третьим. Таисия Ивановна обошла помещение, потрогала батареи (тёплые!), подняла голову к потолку (не капает!) и сказала: «Палваслич, теперь у нас – как в городском Доме культуры. Только лучше. У нас – Мишкин радиоузел.»

Кузьмичёвы – четвёртыми. Тамара – ждала газ, как ждут праздника: с утра – вымыла кухню, поставила на новую газовую плиту (двухконфорочную, привезённую из Курска) чайник и – включила. Синий огонь – ровный, послушный, без дыма, без копоти, без двадцати минут растопки.

Чайник закипел за четыре минуты.

Тамара – заплакала. Привычно, по‑тамариному: от счастья, от облегчения, от того, что тридцать лет колоть дрова и топить печь – кончились. За четыре минуты.

Потом – напекла пирогов. И пришла в правление – с противнем, горячим, в полотенце.

– Палваслич, – сказала она, ставя противень на мой стол, рядом с квартальным отчётом и Катиным рисунком (школа с газовой трубой и кошкой на крыше), – пироги. На газу. Быстро – в два раза. Вкус – тот же. Нет, лучше!

– Лучше? – спросил я, беря пирог (с капустой – горячий, пышный, пахнущий так, что квартальный отчёт мгновенно потерял привлекательность).

– Лучше! Жар – ровный. Не как в печке – то перегреет, то остынет. Ровный! Тесто – поднимается правильно!

Тамара объясняла термодинамику газового нагрева с точностью, которой позавидовал бы профессор физики. Только без терминов – на языке пирогов. Деревенская наука – не хуже академической, просто единицы измерения другие.

Дороховы – пятыми. Наш дом. Газовая плита – на кухне, котёл – в пристройке. Катя включила конфорку – и стояла, смотрела на синее пламя, завороженная.

– Голубой, – сказала она тихо. – Правда – голубой.

– Правда, – сказал я.

– Красиво.

– Красиво.

Мишка – из своей комнаты – крикнул:

– А паяльник от газа можно запитать?

– Нельзя, – сказал я.

– Жалко.

Мишка.

К концу января – подключили двадцать домов. К концу февраля – все. Вся деревня – на газе. Печи – не разбирали (резерв, на случай аварии; Кузьмич сказал: «Мало ли – труба лопнет, а зима – зима»; практичный, как всегда). Но – топили теперь редко: зачем, если из трубы – огонь?

Дед Никита – девяносто один год, валенки круглый год, комментарий ко всему – стоял у своей калитки, смотрел, как монтажники тянут трубу к соседскому дому, и сказал: