Работа над ошибками. Трилогия (СИ) - Панченко Андрей Алексеевич

Никто не переспросил. Нам и самим всё было видно, как на ладони. Соседние хребты тонули в пыли от разрывов снарядов и мин.

Через полчаса бой разгорелся уже по‑настоящему. Со стороны Пакистана к Карере пошли подкрепления. Не десяток и не два, гораздо больше. Целые группы, цепочки, потом почти толпы, рассредоточенные по распадкам. Лобанов передал данные от штаба: до тысячи человек. Может, меньше. Может, больше. В таких горах никто точно не считал. Но когда из‑за одного перегиба высыпает сразу несколько десятков вооружённых людей, а за ними идут ещё и ещё, цифры перестают казаться штабной фантазией.

– Вот теперь, Равиль, – сказал Морозов, не отрываясь от бинокля, – можешь попробовать ДШК.

Равиль мгновенно оживился.

– Сектор?

– Седловина. Бей по скоплениям. Короткими.

Трофейный ДШК заговорил почти сразу. После автомата и даже ПКМ его звук казался не стрельбой, а работой какого‑то механического молота. Первая очередь ушла чуть выше. Равиль выругался, поправил наводку. Вторая легла по тропе перед бегущими фигурами. Духи рассыпались за камни.

– Вот так, – спокойно сказал Быков. – Уже лучше.

И тут по нам прилетело. Первый снаряд разорвался ниже гребня, на склоне, по которому мы вчера поднимались. Земля и камни поднялись вверх чёрным фонтаном. Второй лёг левее, ближе к АГС. Третий ударил за хребтом, уже с той стороны.

– Ложись! Арта!

Все вжались в камни. Пакистанская артиллерия била по высотам вдоль границы. Не только по нам. Весь хребет начал содрогаться от разрывов. Где‑то правее, на соседней вершине, взрыв накрыл каменную позицию – вверх полетели обломки, пыль, куски мешков.

Находится под артобстрелом мне приходилось впервые. Нет, и до этого базу обстреливали из минометов, безоткаток и РСов, но тогда это были кратковременные налеты, которые бойцы пережидали в основательных укреплениях, да и били духи там больше по площадям. Тактика – укусить и свалить, пока тебя за жопу не взяли. А тут по нам работали всерьез и чем‑то крупнокалиберным, а из укрытия – только не высокая каменная стенка.

Нам ещё в учебке инструктора про такие ситуации рассказывали, теорию нам давали, если так можно сказать, потому что никто из них тоже под обстрел не попадал.

Нам говорили, что, если ты слышишь свист – значит, снаряд летит не в тебя. «Твой» снаряд летит бесшумно или издает короткое, нарастающее «ш‑ш‑шух», которое обрывается ударом. И это оказалась чистой правдой, правда только до первого близкого разрыва. Потом ты уже ничего не слышишь и не видишь. Если снаряд рванул рядом, наступает «ватная» тишина, прорезаемая тонким, высоким писком в ушах. Контузия. Во рту мгновенно пересыхает, появляется отчетливый металлический привкус или вкус жженой серы и гари. Запах тротила – кислый и едкий – забивает ноздри. Взрыв воспринимается не ушами, а всем телом. Это резкий толчок в грудь и живот, будто ударили бревном. Земля под тобой перестает быть твердой – она начинает ходить ходуном, вибрировать и буквально «выталкивать» тебя наружу. Тело пытается стать как можно меньше. Я буквально вжимался в камни, стараясь слиться с ними. Мышцы сведены судорогой, пальцы судорожно роют грунт, голова инстинктивно вжимается в плечи. Мир сужается до куска земли перед глазами: травинки, камешка или кроссовок товарища. Всё остальное перестает существовать. Ощущение беспомощности. В отличие от стрелкового боя, при обстреле от твоих навыков почти ничего не зависит. Это «лотерея смерти».

Я молился. Никогда я в церковь не ходил и набожным не был, но сейчас, когда снаряды падали на хребет с ритмичностью метронома, я молил Бога, чтобы это всё поскорее закончилось. Лучше штурм высоты под пулеметным огнем, чем всё это…

Наши тоже ответили почти сразу.

Снизу, в пойме Кунара, заговорили Д‑30. Глухие удары приходили с задержкой, потом снаряды ложились по распадкам, откуда шли подкрепления. Чуть позже ударил «Град». Небо за спиной прошило шипением, и где‑то далеко впереди склон вспух целой цепью разрывов.

Но духи всё равно шли. Не сплошной массой, как в кино. Они просачивались по тропам, ложбинам, каменным карманам. Часть пыталась прорваться мимо нашей высоты к Карере. Видимо, рассчитывали под прикрытием обстрела ударить по джелалабадцам с тыла, вернуть хотя бы часть укрепрайона. Морозов это хорошо понимал. Обстрел ещё не закончился, а он уже выкрикивал команды, между грохотом от разрывов.

– Не дать пройти через седловину! Серёгин, работай по нижней тропе! АГС – по ложбине! ДШК – держать верхний карман!

Я с трудом преодолел свой страх и подняв голову прижал ПКМ к плечу, поймал в прицел серые фигурки, мелькающие между камнями, и нажал на спуск.

Теперь уже началась не короткая стычка за позицию. Теперь начался настоящий большой бой. Везде.

Внизу били наши пушки. С той стороны отвечала пакистанская артиллерия. По соседним высотам стреляли миномёты. Над Карерой висела пыль и дым. Работали АГС, глухо бухая очередями. Трофейный ДШК бил с нашего гребня по тропам, не давая духам поднять головы. А они всё равно лезли.

Первую длинную очередь я дал почти не целясь – целей было слишком много. Внизу, среди серых камней и осыпей, мелькали фигуры. Кто‑то перебегал короткими рывками, кто‑то полз, кто‑то карабкался вверх, цепляясь руками за уступы. ПКМ бил тяжело и ровно. Приклад упирался в плечо, лента рассыпалась стреляными гильзами между камней. Я перевёл огонь ниже, туда, где несколько духов пытались проскочить открытую осыпь. Фигуры сразу попадали за камни.

Слева заговорил АГС. Глухие «бух‑бух‑бух» почти тонули в общем грохоте боя. Гранаты уходили в ложбину и рвались среди камней чёрными хлопками.

– Ниже бери! – крикнул Морозов гранатомётчикам.

– Понял!

Следующая очередь легла точнее. Внизу кто‑то закричал. Равиль за трофейным ДШК работал спокойно и зло. Пулемёт стоял за каменной стенкой, только ствол и пламегаситель высовывались наружу. Очередь. Пауза. Ещё очередь. Перезарядка. Максим работал за второго номера, поднося ленты. Огромный пулемёт тяжело дёргался на станке, выбрасывая длинные языки пламени.

Но духи всё равно продолжали лезть с упорством фанатиков. Над головой снова прошёл снаряд. На этот раз совсем близко. Короткое злое шипение – и сразу удар. Разорвало где‑то за гребнем. Камни посыпались сверху дождём. Один ударил рядом с пулемётом, брызнув крошкой в лицо.

– Ниже головы! – рявкнул Быков.

Он сам лежал за камнями левее и работал короткими очередями из автомата. Все сидели в укрытиях. Никто не высовывался лишний раз. Только на секунду выглянул, дал очередь – и сразу обратно за камень. Морозов тоже наблюдал не стоя, а лёжа за гребнем, высовывая только бинокль и край головы.

Пакистанская артиллерия работала всё плотнее. Били не только по нам. Весь хребет вдоль границы ходил ходуном от разрывов. Дальнюю высоту, которую ночью заняли бойцы джелалабадского отряда, просто перемалывали огнём. Сначала туда легла серия мин. Потом подключилась артиллерия. Разрывы шли один за другим, почти без промежутков. Склон затянуло дымом и пылью так, что саму вершину временами вообще не было видно.

– Твою мать… – тихо сказал Шаповалов.

Даже отсюда было понятно, что там творится ад. По высоте били методично, с переносом огня, как на полигоне. Сначала вершина. Потом чуть ниже по склону. Потом снова гребень. Но джелалабадцы всё ещё держались. Иногда сквозь пыль с той стороны вспыхивали очереди. Работал пулемёт. Потом АГС. Потом снова всё тонуло в разрывах. На эту высоту духи наступали особенно плотно. Я видел их отчётливо. Пыльные чалмы, китайские разгрузки, автоматы. И я бил туда из пулемета, менял ленты, и снова бил. Ствол моего ПКМ раскалился так, что над ним дрожал воздух. Трофейный Туре 67, за которым лежит Исаев, уже прекратил стрельбу от перегрева, ствол повело. Скоро и моему пулемету конец, если я не приму меры.

– Шаповалов, ствол!

Впервые за всё время, что мне приходилось участвовать в боевых выходах, мне пригодился запасной ствол к пулемету, и впервые мы его взяли с собой. Как чествовали, что дело будет серьезным.