Он огляделся, взял с полки газету и подсел с поклоном за мой стол.
– Не помешаю‑с? – спросил он.
– Извольте, – сдержанно кивнул я.
Он развернул газету и минуты три читал. Но на самом деле я знал, что он наблюдает за мной поверх бумаги. Глаза его обежали комнату, двери, окно, мои руки, верхнюю одежду на крюке. Потом он заговорил, тихо и буднично, глядя в газету.
– Экипаж вы отпустили у моста, шли пешком, за собою не привели никого. Верно‑с?
– Верно, – ничуть не удивившись его вопросу, ответил я.
– Оружия при вас нет, окромя ланцетов в саквояже. Верно‑с?
– Ланцеты острые, – сказал я. – Прочее верно. А вы, сударь, кто такой, позвольте узнать?
– Не позволю‑с, – ответил он с готовностью. – Не обессудьте.
– В таком случае я внимательно слушаю ваше предложение. Так понимаю, именно вы пригласили меня сюда, – предположил я.
И тут человечек сделал то, чего я не ждал. Он сложил газету, поднялся и поклонился, вежливо и облегчённо.
– Помилуйте‑с. У меня к вам никакого предложения нет и быть не может, не моего ума дела. Мне велено было единственно удостовериться, что вы пришли, что вы один и что вы это вы. Я удостоверился‑с. Встреча ваша не со мной.
Он аккуратно поставил газету на полку, ещё раз поклонился и вышел, притворив за собою дверь.
А человек в дальнем углу отложил свою газету, поднялся и обернулся ко мне.
И поглядев ему в лицо, я понял.
Готовясь к этой встрече, я перебрал кучу людей. Думал, кто же так жаждет встретиться со мной. И лишь сейчас осознал, что об этом человеке не задумывался ни разу.
Не потому, что забыл о нём.
Потому, что его я тут увидеть никак не ждал.
Ведь это нелогично. Отправителем письма он быть попросту не мог!
По крайней мере, так я думал в этот момент…
Глава 4
За столом, аккуратно сложив газету, стоял вовсе не «доброжелатель». Скорее уж один из моих врагов.
Сам Николай Андреевич Званцев.
Хорошо он скрылся, в том углу за газетой его было и не узнать. Вид он свой намеренно немного изменил, но образ остался тот же.
Гладкий, любезный, в тёмном сюртуке, волосок к волоску. Человек, который увёз мои листки, чтобы подать жалобу. Человек, обедавший с Красовским, с другим моим недругом.
Тот самый обед мне и донесли письмом.
И вот тут начинается путаница… А зачем же Званцеву докладывать мне об этом?
Вот потому я и не думал о нём ни разу за эти два дня. Доброжелатель писал мне про обед Званцева с Красовским. Выходило, что Николай Андреевич доносил мне на самого себя.
И это хитрый ход… Я подозревал, что пишет мне человек далеко не с добрыми намерениями, но кто бы мог подумать, что им окажется сам Званцев.
Да, ход вышел простой и чистый. Автор хотел, чтобы письму поверили, и донёс в письме на себя. Подозрение обошло его стороной само.
– Добрый вечер‑с, Михаил Алексеевич, – сказал он и коротко поклонился. – Не вставайте. Я к вам сам пересяду, с вашего дозволения.
Я тут же вспомнил его слова. Не так давно он сказал: «Поговорим в своё время‑с».
Вот оно и настало.
Он сел напротив, спиной к дверям. Я остался на стуле у стены, следуя дельному совету Готье.
– Стало быть, доброжелатель, – хмыкнул я.
– Стало быть, так‑с.
Слуга принёс ему кофей. Званцев обхватил чашку обеими ладонями, погрел пальцы и отпил маленьким глотком.
– Извольте объясниться, – предложил я. – Месяц назад вы увезли мой листок и обещали поговорить в своё время. После вы обедали с человеком, который собирает на меня подписи по салонам. А нынче зовёте меня письмами и дарите чужие пуговицы. Я уже искренне не понимаю, что вам от меня нужно. Запутался!
И эта фраза была моим хитрым ходом. С такими, как Званцев, порой нужно разговаривать именно таким образом. Сделать вид, будто я ничего не понимаю, и что я даже слегка наивен. Он со мной знаком плохо и характер мой не знает.
А значит, напускная путаница ослабит его защиту.
И он скорее расскажет всю правду.
– Для того я вас и звал‑с, – он поставил чашку. – Вижу, что вы запутались. А потому начну с простого. С Аристархом Модестовичем Красовским мы более не приятели.
– Вот как? – хмыкнул я. – Что же стряслось?
– Повздорили‑с, – он вздохнул, коротко и складно. – На том самом обеде, про который я вам отписал. Аристарх Модестович изволит полагать, что все вокруг служат ему за честь одного знакомства. Я полагаю иначе. Служба стоит денег, а честь у меня своя имеется.
Говорил он негромко, буднично. Я же внимательно слушал и анализировал его поведение.
Он был абсолютно спокоен. Дыхание ровное, длинное. Жилка на шее лежала спокойно. Человек рассказывал мне, как порвал с сильным покровителем, и тело его при этом не выдавало никаких признаков обиды или тревоги.
– И чего же вы хотите от меня? – спросил я.
– Предложить союз‑с, – он поглядел мне в глаза, открыто и печально. – Вы человек умный и новый. Аристарх Модестович затеял против вас кампанию, и кампания эта дурная. Я при ней состоял писарем. Теперь больше участвовать в этом не желаю. Взамен готов сообщать вам его планы. Все до единого.
– Даром? – изобразил удивление я. – Вы серьёзно?
– Помилуйте, – он позволил себе тонкую улыбку. – Даром у нас только доносы пишут. Конечно же, моей работе будет цена. Понимаете же, что я ухожу от одного влиятельного человека к вам. И если нам правда предстоит стать добрыми друзьями, мне надобно знать, что я меняю шило на мыло не зря. За вами ведь должна быть какая‑то сила – это меня и интересует. Иначе я предаю сильного ради слабого, а это… глупость, не находите?
Какой же всё‑таки слизняк. И ведь всерьёз верит, что я стану с ним сотрудничать.
Но давать ответ пока рано. Лучше ещё «поиграюсь» с ним.
– И как же вы намерены мерить мою силу? – поинтересовался я.
– Вопросами‑с, – он сложил руки на столе, ладонь на ладонь. – Скажите, к примеру. Леонид Сергеевич Полторацкий помогать вам стал. И как он? Надёжный человек? Или так, до первой непогоды? – он выдержал паузу. – Ах да, и ещё госпожа Гагина за вас вступилась, о том много слухов ходило. Она по дружбе или по расчёту? И батюшка ваш, сказывают, перед отъездом прошение по инстанциям подавал. По какой части прошение, ежели не секрет?
Я взял свою чашку и отпил. Кофей успел остыть и горчил не хуже хинина.
Ну вот и приехали. Вот и весь его план, как на ладони. Всё выложил, болван.
В моём веке я насмотрелся на такие разговоры в кабинетах. Приходит человек, обещает свою помощь, а взамен хочет всё узнать про тылы.
Кто за меня, кто против, где у меня слабые места. Называется это разведкой. Вот только Званцев решил подать это как перебежку от одной стороны к другой.
Настоящий перебежчик продаёт того, от кого бежит. Сыплет именами и грехами прежнего хозяина, торопится, боится не успеть. Этот же про Красовского сказал мне два слова, оба пустые. Зато про Полторацкого, про Гагину и про моего отца спросил в одной фразе, гладко, по списку.
Список у него был заготовлен. Готов поспорить, что он заранее расписал весь разговор на бумаге.
Удивительное сочетание хитреца и глупца.
– Занятно вы, конечно, от Красовского бежите, господин Званцев, – сказал я. – Прямо‑таки вопросник мне целый составили. Ещё и человека для проверки прислали, чтобы уж точно мы с вами в безопасных условиях поболтать смогли. Ну дела…
– Не понимаю вас.
– Сейчас поймёте, – я отставил чашку. – Человечек ваш, что меня тут досматривал, изрядно удивил. Сразу видно, что нанят он за приличные деньги. Такие по дружбе не служат, им жалованье кладут. Откуда у беглого писаря люди на жалованье?
У честного человека от такого вопроса пальцы бы дрогнули, полезли бы поправлять манжету, тереть переносицу. Его пальцы лежали смирно. И даже это я мог отметить для себя как симптом.
– Дальше, – продолжил я. – Перебежчик ставит на кон голову. Своего он предал, к чужому не пристал. Такой человек всякого шороха пугается и потеет, сударь. Ёрзает, на дверь оглядывается, себе места не находит. А вы сидите спиной к дверям и кофей пьёте маленькими глотками. Спокойно вам, Званцев. Вы на службе.
