– Ну, раз говорят – значит, правда, – сказал я.
Она рассмеялась, легко и звонко, кажется, впервые за вечер по‑настоящему.
– Вот! Даже тут двух слов лишних не сказали. – И, отсмеявшись, спросила тихо: – Можно, я минуту просто посижу рядом… Просто посижу.
– Можно, – сказал я.
И она придвинулась, положила голову мне на плечо. Легко, почти без веса. Я сидел не шевелясь, как на снайперской лёжке, и слушал ее ровное дыхание.
Так мы просидели долго. Как знать, сколько, но гораздо дольше, чем минуту.
– Зябко что‑то, – сказала она, наконец, не поднимая головы. – Пойдёмте.
– Я провожу. Где квартируете?
– Нас, артистов, вон в ту хату определили, крайнюю. Мужчин в горнице, меня за перегородкой, можно сказать, по‑барски.
Мы шли через тёмный хутор, и у самой хаты она сказала, глядя прямо перед собой:
– Зайдите, Алексей. Погреетесь хоть немного.
Я стоял у порога. Она поняла всё, что я не сказал, и договорила сама, спокойно и ясно:
– Не надо меня спасать, Алексей. И жалеть не надо. Я не девочка. И не пьяна…
– Виолетта. – я всё‑таки спросил. – Вы же завтра уезжаете?
– И поэтому хочу, чтобы вы зашли… Мне нужен сегодняшний вечер. Он хотя бы настоящий.
Она шагнула ко мне, я поцеловал ее первым. Мы вошли внутрь.
В боковой комнатке за дощатой перегородкой было тесно и тепло: топчан, табурет, свеча на подоконнике. Виолетта сняла с плеч шаль и ватник. Пальцы у неё были холодные, и я долго согревал их в ладонях. А после она решительно дунула на свечу.
* * *
Потом мы лежали в темноте, и она снова устроилась головой у меня на плече, на этот раз гораздо смелее.
– Смешно, – сказала она в потолок. – Всю жизнь пою про любовь. А сама всё жду, когда мне кто‑нибудь объяснит, как она должна выглядеть.
– Никто не знает, – сказал я. – Ни один человек на свете.
– Утешительно. – Она тихо засмеялась и посерьёзнела. – Я утром буду звонкая и лёгкая, имейте в виду. Работа такая. Вы не обижайтесь.
– Не обижусь. У меня работа тоже: молчать и не шевелиться.
Мы рассмеялись.
Ушёл я незадолго до полуночи, раньше, чем вернулись остальные артисты. Посидел, пока дыхание её не стало совсем ровным, оделся тихо, шагнул. И уже в дверях она догнала вдруг меня, обняла и прижала мою ладонь к своей груди.
– Иди, – шепнула. – Иди, а то не отпущу.
Надо же, а я ведь думал, спит.
Дверь я притворил без единого скрипа. В сенях пахло сушёными травами. Над хутором стояла глубокая, довоенная какая‑то тишина. А в ушах так и разливался «Синий платочек».
* * *
Концертная бригада уезжала утром.
Грузовик негромко бухтел возле управления, вонюче пофыркивая сизым дымком. Артисты грузили инструменты, начальник госпиталя жал всем руки, Добрынин настойчиво совал в кабину объемистый свёрток с харчами на дорогу.
Аркадий хлопотал вокруг Виолетты. Принёс ей ватник и накинул на плечи. Устроил в кузове на лавке, подоткнул под бок одеяло, проверил термос. Делал он это ловко и привычно, и я вдруг подумал, что человек он, пожалуй, действительно неплохой.
Виолетта, уже с борта, отыскала меня глазами. Никакой театральности: не помахала, даже не улыбнулась по‑особенному.
– Ногу берегите, товарищ снайпер, – сказала она ровно.
Но всё‑таки прекрасный этот голос чуть дрогнул. Заметил это только я.
– А вы обязательно голос берегите, товарищ певица.
Грузовик тронулся, переваливаясь на колдобинах, выполз за плетни и потянул за собой хвост степной пыли. Виолетта оглянулась только один раз.
Я машинально полез в нагрудный карман, хотя искать мне там было нечего, я ведь не курю, а тут – будто что‑то почувствовал. И пальцы вдруг наткнулись на что‑то мягкое. На ладони лежал маленький батистовый платочек, и в уголке его синими нитками была вышита буква «В».
Вот, значит, зачем она прижимала ладонь к моей груди.
Из‑за палаток уже кричал Добрынин:
– Сотников! Начальник госпиталя ждёт! Насчёт ваших стрелков!
Я убрал платочек глубже в карман и пошёл к палаткам.
Музыка уехала… война осталась.
Глава 7
Оккупированный немцами посёлок Гумрак, что приткнулся на западе от Сталинграда, жил беспокойной жизнью ближнего тыла: комендатура, склады, госпиталь в уцелевшей школе, вереницы машин в пыли. А вдалеке за поселком гудел, не умолкая, аэродром – взлетали и садились самолёты.
Рядовой Рудольф Фогель неспешно шагал вдоль комендатуры, заложив руки за спину. В госпитальных стенах ему было тошно, и он частенько прогуливался. Ходил, смотрел, размышлял. Мысли были невесёлые: раны заживали хорошо, а значит, скоро его снова отправят на передовую, в дымящийся город у Волги. Туда, где всё для него перевернулось.
«И к кому я вернусь? – думал он, пиная камушек. – К тем, кто гнал женщин под пули? Или…»
Додумать он не успел.
– Рудольф? Рудольф Фогель! Глазам не верю!
Он обернулся. У крыльца комендатуры стоял молоденький ефрейтор в форме, чистой до безобразия, будто её только утром выдали со склада. На плече у него висел длинный чехол, по размерам карабина.
– Хайнц? – Рудольф вгляделся и узнал. – Хайнц Мозер! Ты ли это?
– Он самый! – Одноклассник тряс ему руку и сиял. – Как ты здесь очутился, дорогой Рудольф?
– Лежу тут. – Рудольф кивнул на школу, где на фасаде развевался красный флаг с черным крестом. – Ранен был. Уже иду на поправку. А ты? Ты‑то как здесь оказался? Зря ты сюда приехал, Хайнц.
– Ой, не говори ерунды! – Мозер отмахнулся со смехом. – Ты всегда был у нас в классе самый осторожный. Осторожный, это я сейчас говорю, а звали трусом, уж прости, не удержался.
– Это было в далеком прошлом, – улыбнулся Рудольф. – Люди меняются…
– Да, ты изменился. Внешне, по крайней мере, сильно. – Мозер присмотрелся и покачал головой. – Ты стал какой‑то другой.
– Какой другой? – Рудольф старательно натянул улыбку пошире.
«Сейчас раскусит, – прошло у него внутри холодком. – Он же меня со школы знает. Раскусит и разболтает всем, что Рудольф Фогель теперь…»
– Взгляд у тебя такой, – сказал Мозер, – будто ты целую жизнь прожил.
– Ну скажешь тоже… Ничего я не прожил. Даже повоевать толком не успел: сразу ранили. Теперь вот отлёживаюсь. – Рудольф поспешил перевести разговор. – Как твоя мама?
– Всё хорошо. Я ей пишу. – Мозер чуть померк. – Не знаю, доходят ли письма: в ответ ничего не получаю. Мы сейчас ехали, я видел: тут столько разбитых станций, дорог… Наверное, перебои с почтой. Уверен, с ней всё хорошо.
– Так и есть, – кивнул Рудольф. – А ты так и не ответил, Хайнц. Что ты здесь делаешь?
Мозер приосанился, выдержал паузу и произнёс гордо:
– Я приехал охотиться на Призрака.
– Какого призрака?
– Сразу видно, что ты не воевал! – хохотнул Мозер. – Призрака Сталинграда. Это же знаменитый русский снайпер. Ты разве о нём не слышал?
– А… Слышал что‑то такое, – наморщил лоб Рудольф, будто напрягая память. – Только вот что я тебе скажу, дорогой одноклассник. Оставь эту затею. На то он и Призрак, что неуловим.
– Так я и не один! – Мозер даже обиделся. – Я что, похож на идиота, чтобы пытаться сладить с ним в одиночку? У нас целая команда!
– Команда? – переспросил Рудольф, и по спине у него пробежали мурашки.
– А то! Вон, смотри. – Мозер кивнул на группу, стоявшую поодаль у крытого грузовика, на котором они приехали. – Видишь того, который похож на матёрого волка? Это наш командир. Оберст‑лейтенант Генрих Рейнгардт. Рядом с ним, который в возрасте – наш наблюдатель, Бруно Хаас. Говорят, они с оберст‑лейтенантом ещё ту войну вместе прошли. А вон тот, у которого седина на висках поблёскивает, самый старший из нас, курсантов, Лотар Кесслер. Умелый стрелок, в прошлом лесничий. Он, между прочим, сразу заявил, что претендует на этот выстрел.
