Год урожая. Трилогия (СИ) - Градов Константин

Это – единственное, что я могу контролировать.

Остальное – время.

Глава 15

Колбасный цех заработал в июне.

Артур – сдержал слово: оборудование пришло в мае, из Минска (не из Риги, как в прошлый раз; «Дорохов, в Прибалтике – закончилось, зато в Белоруссии – нашлось; не спрашивай подробностей»). Мясорубка промышленная – МИМ‑300, тяжёлая, стальная, с мотором, от которого подрагивал пол. Коптильня – самодельная, но по чертежам, которые Василий Степанович срисовал из журнала «Пищевая промышленность» (Нина выписала – для «расширения кругозора парторга»; на практике – для Василия Степановича). Формы для колбас, оболочки, шпагат – через Тараканова, в обмен на стандартные двести кило мяса осенью.

Пристройку – вторую, рядом с молочным цехом – Ион поставил за десять дней. Молдаване работали молча, профессионально, с тем равнодушием к срокам, которое означало: «Сделаем, когда скажем, не раньше и не позже.» Сказали десять дней – сделали за десять дней. Стены, крыша, бетонный пол, вытяжка (усиленная – коптильня требовала), водопровод. Ион после сдачи объекта зашёл в правление, сел, помолчал.

– Ион, – сказал я, – спасибо. Сколько ещё останетесь?

– До осени, – сказал он. – Потом – домой.

Он говорил «потом – домой» четвёртый год подряд. Я уже не верил. Молдаване прижились – в Рассветово у них был дом (пристройка при складе, которую они обустроили до уровня, вызывавшего зависть у некоторых деревенских), работа (всегда), уважение (заслуженное). Ион – врос. Не признавался, но – врос.

– До осени, – повторил я. – А потом – посмотрим.

Он кивнул. Ушёл. Ион.

Антонина приняла колбасный цех, как генерал принимает новый полигон: обошла, осмотрела, потрогала, проверила каждый угол. Мясорубку – включила, выключила, включила снова. Коптильню – открыла, закрыла, понюхала (не топили ещё, но Антонина – нюхала на будущее). Формы разложила на стеллаже – в порядке, понятном только ей.

– Хорошо, – сказала она.

Первая партия колбасы – варёная, «Докторская» (не совсем «Докторская» по ГОСТу, но – близко: мясо, шпик, яйца, молоко, соль, перец; Антонина рецепт подобрала сама, по книге «Домашние колбасы», которую Валентина нашла в школьной библиотеке – откуда она там взялась, загадка). Копчёная – позже, когда Василий Степанович доведёт коптильню до ума.

Варёная получилась – с первого раза. Не идеальная (чуть пересолена, оболочка местами пузырилась), но – съедобная. Более чем съедобная. Антонина нарезала – попробовали: я, Крюков (зашёл на запах), Лёха (зашёл на Крюкова), Люся (зашла на всех).

– Вкусно, – сказал Крюков. – Правда – вкусно.

– Пересолена, – сказала Антонина. – Во второй партии – исправлю.

Антонина – перфекционист. Не от характера – от опыта: тридцать лет на ферме научили, что «хорошо» – это не «пойдёт», а «без замечаний». Вторая партия – действительно лучше. Третья – ещё лучше. К концу июня – колбаса «Рассветовская» встала на прилавок рядом с маслом, сметаной и творогом.

Клава торговала – как всегда: с улыбкой, с пробниками, с разговором. «Попробуйте – колбаса наша, домашняя, из своего мяса. Свежая – вчера делали.» Покупатели пробовали. Покупали. Возвращались.

К июлю на прилавке «Рассвета» на колхозном рынке стояло: масло, сметана, творог, колбаса варёная, колбаса копчёная (Василий Степанович довёл коптильню – копчёная получилась с золотистой корочкой и запахом, от которого очередь выстраивалась за пятнадцать минут до открытия). Пять наименований. Пять позиций ассортимента – если по‑корпоративному. «Рассветовское» – бренд. Не зарегистрированный, но – узнаваемый. В райцентре говорили: «На рынок – за рассветовским.» Не «за маслом» – «за рассветовским».

Антонина пришла в правление в конце июля – без предупреждения, в ватнике (на ферме – всегда в ватнике, даже летом, привычка), с тетрадкой.

– Палваслич, – сказала она, – разговор.

– Слушаю.

– Нам бы магазин. Свой. В райцентре. С вывеской.

Она сказала это – и я услышал: не «хотелось бы», не «может быть» – а «нам бы». Конкретно. Деловито. Как Антонина говорила всё: без обиняков, без прелюдий, по существу.

– Магазин, – повторил я.

– Магазин. Помещение – можно арендовать. В райцентре – есть пустые. Прилавок, холодильник, продавец. Клава – согласна. Вывеска: «Продукция колхоза 'Рассвет"». Всё – наше: масло, сметана, творог, колбаса. Может – молоко. Может – мёд, если пасеку заведём.

Пасеку. Антонина думала уже – на два шага вперёд. Не «колбасный цех» – а: цех, магазин, пасека. Вертикальная интеграция плюс горизонтальная диверсификация. В «ЮгАгро» за такую стратегическую сессию мне бы дали квартальный бонус.

Я смотрел на Антонину – пятьдесят два года, ватник, резиновые сапоги, тетрадка в клеточку – и думал: через пять лет – кооператив. Через десять – сеть. Фермерский магазин, потом – два, потом – десять. «Рассветовское» – торговая марка. Франшиза. Логистика. Бухгалтерия. Всё – как в двадцать первом веке, только – начинается здесь. На колхозном рынке. С Клавы и пергамента.

Но – рано. Восемьдесят второй год. Частная торговля – уголовная статья. Магазин при колхозе – теоретически возможен (подсобная торговля), но – на практике – красная тряпка для каждого проверяющего. Фетисов – притих, но не исчез. ОБХСС – помнит. Время – не пришло.

– Антонина Григорьевна, – сказал я, – идея – правильная. Но – не сейчас.

– Почему? – Не обида – деловой вопрос.

– Потому что магазин – это другой уровень. Рынок – два дня в неделю, прилавок, «излишки». Магазин – это постоянная торговля, это штатный продавец, это вывеска. Это – привлекает внимание. Внимание – привлекает проверки. А проверки – сейчас – нам не нужны.

Антонина подумала. Кивнула.

– Когда? – спросила она.

– Через год. Может – два. Когда ситуация изменится.

Я не мог объяснить, что имею в виду. Не мог сказать: «Через три года – Горбачёв, кооперативы, свобода торговли.» Не мог – потому что нельзя. Но – знал: время магазина придёт. И Антонина – будет готова.

– Через год, – повторила она. – Запомню.

Запомнит. Антонина – запоминала всё.

Андрей – полгода в бригаде.

Я видел его теперь – каждый день. Не специально – просто: Андрей стал частью деревни. Не «контуженный парень, который сидит дома», а – человек, который работает. Ходит на ферму, на склад, на поле. Молчаливый – по‑прежнему. Но – работающий. А в деревне работающий человек – уже свой.

Кошмары – раз в неделю. Было – каждую ночь. Тамара считала (привычка: Тамара считала всё, от пирогов до кошмаров; бухгалтерия материнской тревоги). Раз в неделю – прогресс. Не победа – прогресс. Победа – будет, когда кошмаров не станет совсем. Но – раз в неделю вместо каждой ночи – это как с пятнадцати центнеров до двадцати пяти: каждый шаг даётся тяжелее, но – шаг.

Улыбался – редко. Но – начал. Серёга Рябов – заслуга. Серёга, двадцать восемь лет, тракторист, человек‑ураган (тихий ураган – без разрушений, только с ветром и энергией). Они подружились – так, как дружат люди, которым не нужны слова: рядом, молча, на тракторе, на покосе, на рыбалке. Серёга рассказывал – бесконечные истории про рыбу, которая сорвалась, про трактор, который завёлся не с той стороны, про деда Никиту, который сказал… Андрей – слушал. Иногда – усмехался. Иногда – кивал. Иногда – говорил что‑то в ответ, коротко, тихо.

Однажды – в августе, на покосе – я видел их вместе: Серёга на тракторе, Андрей – рядом, на подборщике. Работали – слаженно, ритмично, как работают люди, которые чувствуют друг друга без слов. Трактор шёл по полю, подборщик забирал сено, Андрей – управлял механизмом, руки – уверенные, кузьмичёвские.

Кузьмич стоял на краю поля. Смотрел. Я подошёл – встал рядом. Молча. Смотрели вместе: трактор, подборщик, Серёга, Андрей. Поле. Работа.

– Возвращается, – сказал Кузьмич. Тихо. Не мне – себе. Или – полю. Или – небу. – Медленно. Но – возвращается.